Деньги уходили по четвергам. Всегда одна и та же сумма – пятнадцать тысяч. Всегда через банкомат на углу, рядом с его работой. Я увидела это в приложении случайно: копили Кате на подарок ко дню рождения, проверила общий счёт – и вот он, пунктир. Шесть месяцев подряд. Каждые две недели.
Мне тридцать девять. Я администратор в стоматологии в центре города. У меня муж Эдуард, две дочки – Катя четырнадцать, Вика восемь – и ипотека до пятидесятого года. Обычная, ровная жизнь. Была.
Пятнадцать тысяч. Это не ошибка. Это система.
Я не спросила. Я никогда ничего у него прямо не спрашивала – с самого начала так повелось. Эдуард не любит, когда его прижимают. Он замолкает и уходит в себя на сутки. Легче обойти, чем прижать.
И я обошла. Начала замечать другое. Каждый четверг он приходил с работы в половине десятого вместо семи. Говорил – отчёты. Молчал за ужином. Ел, не поднимая глаз. Раньше смеялся с Викой, дразнил её за то, что она разбирает котлету на слои. Теперь – просто ел.
Один раз я услышала в его телефоне женский голос. Он вышел на балкон покурить, я принесла ему чай. Через щель в двери – голос: «Эдик, я больше не могу. Приезжай, пожалуйста». И его ответ: «Я завтра. Держись».
Я поставила чай на подоконник и тихо ушла на кухню.
Я следила за ним в следующий четверг. Взяла отгул. Сказала в регистратуре, что у Вики температура.
Он вышел с работы в пять. Я ехала в такси за его машиной – три улицы, потом мост, потом старый район. Панельки семидесятых, ржавые турники во дворе, бельё на балконах. Он припарковался у четвёртого подъезда. Поднялся пешком. Я зашла следом через десять минут – дверь в подъезд была открыта, кодовый замок сломан.
Четвёртый этаж. Я стояла на лестничной клетке и слушала. За одной из дверей – телевизор, за другой – детский плач. За третьей, справа, я услышала его голос. И женский – тот самый. Спокойный. Домашний.
Я не стала звонить. Спустилась на улицу. Села в такси и всю дорогу домой считала столбы вдоль трассы. Досчитала до семидесяти двух и сбилась.
Жанна. Имя я вспомнила ещё в машине – оно мелькало в его телефоне пару раз, он говорил, что это коллега. Коллега, которая живёт в панельке на окраине и плачет ему в трубку.
Я ничего не сказала. Не тогда, не после.
Вместо этого я сделала по-своему.
За две недели я сделала четыре вещи.
Открыла накопительный счёт в другом банке на своё имя – перекинула туда общие сбережения, восемьсот тысяч, которые мы собирали на ремонт балкона.
Сходила к юристу – знакомая Наташа из соседней клиники дала контакт. Юрист посчитал, что мне причитается при разводе: квартиру не поделить без суда, зато машину – можно, она оформлена на него.
Вызвала мастера и поменяла замки, пока Эдуард был в рейсе в другом городе.
И собрала его чемодан. Рубашки, нижнее бельё, бритва, зарядка, документы на машину. Всё аккуратно, как он любит.
Катя в один из этих вечеров спросила меня на кухне:
– Мам, ты что-то делаешь.
– Ничего, Кать. Учись.
– У тебя лицо как у бабушки, когда дед пил.
Я не ответила. Налила ей чаю.
Он пришёл в четверг в половине десятого. Я стояла в прихожей с чемоданом у ног. Документы от юриста лежали на тумбе – распечатанные, подшитые скрепкой.
– Рин, ты чего?
– Я знаю про ту женщину на окраине. Панельный дом, четвёртый этаж.
Он побледнел. Медленно, от губ к вискам.
– Что ты знаешь?
– Достаточно. Вот чемодан. Вот документы – юрист всё сделал, тебе только подписать. Уходи, Эдуард. Уходи сегодня.
Он открыл рот. Закрыл. Посмотрел на меня так, как будто впервые увидел.
– Регина. Ты не представляешь, что ты сейчас делаешь.
– Представляю. Уходи.
Он взял чемодан. Молча. Даже не прошёл в комнату, не попрощался с девочками. Катя смотрела из коридора – я видела её отражение в зеркале. Вика спала.
Дверь за ним закрылась в девять пятьдесят четыре. Я запомнила время – посмотрела на часы над дверью. Поставила чайник. Села за стол. Подумала: вот и всё.
Вика утром спросила, где папа. Я сказала: «В командировке, солнышко. Надолго».
Через неделю ко мне в стоматологию пришла женщина. Записалась к Илье Сергеевичу, нашему терапевту, на три часа. Я подняла глаза, когда она назвала фамилию – не своя, чужая, Сергеева. Лет сорок пять, русые волосы, глубокая складка между бровями. Я её никогда не видела. Но что-то знакомое было в линии носа и подбородка.
После приёма она подошла к стойке. Не за картой. Просто встала.
– Вы Регина?
– Да.
– Меня зовут Жанна. Я сестра Эдуарда.
Я смотрела на неё и не понимала. У него не было сестры. Мать умерла, когда ему было двадцать, отца он вообще не знал. Он один, единственный ребёнок. Он мне сто раз это говорил.
А складка между бровями у неё была – его. Я смотрела и узнавала.
Она поняла по моему лицу. Села на диванчик для посетителей, хотя я её не приглашала.
– Он не знал до того года. И никто не знал. Наша мать родила меня в восемьдесят первом, отказалась в роддоме. Меня вырастили в детском доме в соседней области. В две тысячи семнадцатом я нашла её через архив, но она уже умерла. А потом нашла его – через общих знакомых из её деревни. Он младший. Моложе меня на четыре года.
Я стояла и держалась за край стойки. Девочка-регистратор с соседнего окна сделала вид, что читает журнал.
– У меня сын. Артём. Ему шесть. С рождения – тяжёлая инвалидность, он не ходит, не говорит толком. Муж ушёл в девятнадцатом году. Я работаю уборщицей на вторую смену – вечером, с шести до десяти. Эдик приезжал по четвергам, сидел с Артёмом, пока я работала. И давал денег – пятнадцать тысяч. На памперсы, на смеси специальные, на лекарства.
– Почему он мне не сказал, – выговорила я.
– Он боялся. Вы же все уже знаете друг друга – ваши родители, ваши девочки. А тут – сестра из детдома, племянник, который на вид... ну, такой. Он говорил: «Регина спокойно относится только к тому, что знает с детства. Новое она не примет». Он стеснялся. Ждал, когда будет готов сказать.
Она поднялась.
– Он сейчас живёт у меня. На диване в проходной. Ему больше некуда. Съёмную квартиру не тянет с этой помощью мне.
Она ушла. Я осталась за стойкой. На часах было четыре двадцать. Следующий приём – в четыре тридцать.
Я приняла пациента. Выдала ему бахилы. Записала на повторный. Улыбнулась.
В пять я вышла в подсобку и позвонила Эдуарду. Долгие гудки. Ещё раз. Ещё. Он не брал.
Я писала ему каждый день. «Эдик, прости. Я не знала. Вернись, поговорим». «Эдик, я была дурой». «Эдик, Вика спрашивает».
Он не отвечал две недели.
***
СМС пришла в четверг. В половине десятого вечера – то же время, когда он раньше приходил домой.
«Регина. Не надо объяснять. Если бы ты спросила – я бы рассказал. Ты не спросила. Ты сразу меняла замки и считала деньги. Я не могу жить с человеком, который при первом подозрении не приходит ко мне, а идёт к юристу. Документы я подпишу. Детей я не брошу – мы договоримся, как ты захочешь. Подаю на развод».
Я прочитала. Положила телефон на стол. Вика в соседней комнате рисовала радугу – я слышала, как она поёт под нос.
Я встала, пошла на кухню, выпила воды. Поставила стакан на сушилку. Села обратно за стол. Вика зашла с рисунком.
– Мам, а когда папа вернётся?
Я смотрела на радугу. Семь полосок. Она нарисовала красную снизу, фиолетовую сверху – как правильно.
– Мам?
– Котёнок, иди, дорисовывай.
– А папа?
Я молчала. Она стояла у стола и ждала. Потом вздохнула по-взрослому и ушла в свою комнату.
Я сидела на кухне до полуночи. Смотрела, как за окном на парковке кто-то долго не мог открыть машину – пищала сигналка, гасли и зажигались фары. Потом он уехал, и стало совсем тихо.
Я думала: что я сделала? Я думала: как я могла не спросить?
А потом я поняла – не могла. Я никогда у него ничего не спрашивала. Шестнадцать лет обходила острые углы. Я гордилась, что у нас нет скандалов. И оказалось – это не брак был, а чёткая схема обхода. Схема, в которой нет места новой сестре из детдома. Схема, в которой при первой тени – я иду к юристу, а не к мужу.
Я смотрела на пустую кружку Эдуарда на сушилке. Синяя, с отколотым краем – он пил из неё утренний кофе. Я её тогда не убрала. Так и стоит.
Утром я нашла в шкафу его чёрный свитер – забыла положить в чемодан. Сунула в пакет, чтобы отвезти Жанне. Дошла до двери. Постояла. Повесила обратно.
От свитера пахло его одеколоном. Я закрыла шкаф.
По четвергам уходили деньги. Я считала их шесть месяцев. Ни разу не спросила – кому.
И теперь уже не спрошу.