Вы верите что в жизни все случайности не случайны?
Вчера почему-то захотелось переслушать романс Николая Носкова на стихи Николая Гумилева (автор музыки Анатолий Бальчев)
«Однообразные мелькают…» (1917 г.)
Однообразные мелькают
Все с той же болью дни мои,
Как будто розы опадают
И умирают соловьи.
Но и она печальна тоже,
Мне приказавшая любовь,
И под её атласной кожей
Бежит отравленная кровь.
И если я живу на свете,
То лишь из‑за одной мечты:
Мы оба, как слепые дети,
Пойдём на горные хребты,
Туда, где бродят только козы,
В мир самых белых облаков,
Искать увянувшие розы
И слушать мёртвых соловьёв.
А сегодня решила поужинать перед телевизором... И натолкнулась на прекрасный документальный фильм "Николай Гумилев. Дочитавший "Илиаду"
Бывают в жизни совпадения...
Должна признаться, я не поклонница поэзии. Николай Гумилев меня заинтересовал, в первую очередь, как отец Льва Гумилева.
Но именно его стихи находят в моей душе отклик. Почему-то...
А фильм интересный.
Например, Вы знали что знаменитое стихотворение о жирафе было написано под впечатлением не об африканском жирафе, а о парижском? Представляете?! Именно в Национальном музее естественной истории в Париже Николай Гумилев увидел своего жирафа
«Жираф» (1907):
Сегодня, я вижу, особенно
грустен твой взгляд,
И руки особенно тонки,
колени обняв.
Послушай: далеко, далеко,
на озере Чад
Изысканный бродит жираф.
Ему грациозная стройность
и нега дана,
И шкуру его украшает
волшебный узор,
С которым равняться
осмелится только луна,
Дробясь и качаясь
на влаге широких озёр.
Вдали он подобен
цветным парусам корабля,
И бег его плавен,
как радостный птичий полёт.
Я знаю, что много
чудесного видит земля,
Когда на закате он
прячется в мраморный грот.
Я знаю весёлые
сказки таинственных стран
Про чёрную деву,
про страсть молодого вождя,
Но ты слишком долго
вдыхала тяжёлый туман,
Ты верить не хочешь
во что‑нибудь, кроме дождя.
И как я тебе расскажу
про тропический сад,
Про стройные пальмы,
про запах немыслимых трав…
Ты плачешь?
Послушай… далеко,
на озере Чад
Изысканный бродит жираф.
Это уже потом были три африканские экспедиции. В последней Николай Гумилев прошёл без малого тысячу километров по Абиссинии. Не будучи профессиональным ученым, он внёс большой вклад в русскую этнографию. Собранная им коллекция до сих пор хранится в Музее антропологии и этнографии в Санкт-Петербурге, занимая целый зал в Кунсткамере, а дневники и письма стали уникальным источником по истории и культуре Восточной Африки начала XX века. Фотоматериал экспедиции (официальным фотографом был Николай Сверчков) на тот момент считался лучшей подборкой фотографий по Абиссинии.
Помню, как неожиданно для себя я сделала "открытие": многие из рафинированных поэтов Серебряного века воевали в Первой мировой. Николай Гумилев , имея "белый билет", отправился на фронт вольноопределяющимся. И стал, по сути, первым фронтовым корреспондентом, публикуя свои "Записки кавалериста" с 3 февраля 1915 года по 11 января 1916 года в газете "Биржевые ведомости".
Судьба пыталась хранить его. В 1917 году он должен был в составе Русского экспедиционного корпуса отправиться в Грецию. Что заставило его вернуться в голодную послереволюционную страну из Парижа и Лондона? В то время, когда другие всеми правдами и неправдами пытались ехать в противоположном направлении. Вернуться навстречу своей гибели...
Александр Блок говорил: «Странный поэт Гумилёв. Все люди ездят во Францию, а он в Африку. Все ходят в шляпе, а он в цилиндре. Ну, и стихи такие. В цилиндре».
«Заблудившийся трамвай»
(1919):
Шел я по улице незнакомой
И вдруг услышал вороний грай,
И звоны лютни,
и дальние громы,
Передо мною летел трамвай.
Как я вскочил на его подножку,
Было загадкою для меня,
В воздухе огненную дорожку
Он оставлял и при свете дня.
Мчался он бурей темной,
крылатой,
Он заблудился в бездне
времен…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон.
Поздно. Уж мы обогнули стену,
Мы проскочили сквозь
рощу пальм,
Через Неву, через Нил и Сену
Мы прогремели
по трем мостам.
И, промелькнув
у оконной рамы,
Бросил нам вслед
пытливый взгляд
Нищий старик, — конечно тот самый,
Что умер в Бейруте год назад.
Где я? Так томно и
так тревожно
Сердце мое стучит в ответ:
Видишь вокзал,
на котором можно
В Индию Духа купить билет.
Вывеска… кровью
налитые буквы
Гласят — зеленная, — знаю, тут
Вместо капусты и
вместо брюквы
Мертвые головы продают.
В красной рубашке,
с лицом как вымя,
Голову срезал палач и мне,
Она лежала вместе с другими
Здесь, в ящике скользком,
на самом дне.
А в переулке забор дощатый,
Дом в три окна и серый газон…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон!
Машенька, ты здесь
жила и пела,
Мне, жениху ковер ткала,
Где же теперь
твой голос и тело,
Может ли быть, что ты умерла!
Как ты стонала
в своей светлице,
Я же с напудренною косой
Шел представляться
Императрице,
И не увиделся вновь с тобой.
Понял теперь я: наша свобода
Только оттуда бьющий свет,
Люди и тени стоят у входа
В зоологический сад планет.
И сразу ветер
знакомый и сладкий,
И за мостом летит на меня
Всадника длань
в железной перчатке
И два копыта его коня.
Верной твердынею
православья
Врезан Исакий в вышине,
Там отслужу молебен о здравьи
Машеньки и панихиду по мне.
И всё ж навеки сердце угрюмо,
И трудно дышать,
и больно жить…
Машенька, я никогда не думал,
Что можно
так любить и грустить.
А романс, если попадется, обязательно послушайте. Очень красиво. Для меня, олицетворение декаданса. Прекрасного и трагического Серебряного века русской литературы