Цецен Балакаев
ДВА РАССКАЗА О КЕРУБИНИ
Рассказ второй. О великом и смешном, которые – всегда рядом
Анекдоты о Керубини
Вместо вступления:
Луиджи Керубини – итальянец, парижанин, великий и невыносимый. Бетховен называл его величайшим композитором современности (исключая, разумеется, самого Бетховена), а сам Керубини считал, что хорошая музыка и хорошие манеры – вещи несовместимые. Собственно, поэтому он и прославился не только своими операми и реквиемами, но и острым языком, который, в отличие от его музыки, никогда не искал компромиссов.
О том, как Керубини играл за свою жизнь
В 1792 году, когда в Париже революция только набирала обороты, Керубини, человек горячий и неосторожный, решил прогуляться по улицам. Идея была, мягко говоря, неудачной. Толпа узнала в нём королевского музыканта и потребовала немедленного концерта.
– Играй, роялист! – кричали вокруг.
Керубини отказался. Толпа загудела зловеще. Тут какой-то сообразительный скрипач, которого тоже схватили, сунул маэстро инструмент в руки и зашептал: «Играйте, ради Бога, иначе нас обоих посадят на кол». Керубини сыграл. Играл весь день, стоя на бочке посреди площади, пока разгорячённая чернь пожирала импровизированный банкет. Рассказывают, что после этого случая он навсегда возненавидел революционные гимны – особенно собственного сочинения.
Экзамен, которого боялся директор
Став директором Парижской консерватории, Керубини сделался ещё более колючим. Однажды к нему пришёл отец с юным сыном – просился в ученики.
– Что вам нужно? – рявкнул Керубини. – Я не нянька для младенцев!
Но мальчика всё же отправили в соседнюю комнату играть. Керубини вошёл, послушал минуту – и замер. Потом начал задавать вопросы. Мальчик отвечал. Керубини бледнел с каждым ответом. В итоге ученика приняли, а директор потом признавался коллегам:
– Я должен был очень осторожно выбирать вопросы. Потому что этот младенец начал доказывать, что разбирается в музыке лучше меня. Уверен, что вы знаете его имя.
Две такта тишины
Гектор Берлиоз, студент консерватории, был с Керубини вечно на ножах. Однажды на экзамене директор листал его партитуру и вдруг ткнул пальцем в полную паузу на два такта.
– Что это такое? – спросил он своим обычным ядовитым тоном.
– Господин директор, – ответил Берлиоз, – я хотел создать эффект, который может быть достигнут только тишиной.
– Ах, вы думаете, что эффект будет хорошим, если вы уберёте два такта?
– Да, сударь.
– Отлично, – сказал Керубини. – Тогда уберите всю пьесу целиком. Эффект будет ещё лучше.
Берлиоз потом писал в мемуарах, что это был единственный раз, когда он не нашёлся с ответом.
Слишком хорошо, чтобы быть вашим
Однажды друг принёс Керубини ноты и сказал:
– Это Мегюля.
Керубини пробежал глазами партитуру и вынес вердикт:
– Это не Мегюль. Это слишком плохо для него.
Тогда друг усмехнулся:
– А если я скажу, что это моё?
– Нет, – не моргнув глазом, ответил Керубини. – Это слишком хорошо, чтобы быть вашим.
О том, как Керубини простил певца
На генеральной репетиции одной из своих опер главную партию пел артист с весьма посредственными данными. Он старался изо всех сил, но провалился с треском. После репетиции кто-то сказал маэстро:
– Он сделал всё, что мог. Может, скажете ему пару тёплых слов?
– Вы правы, – неожиданно легко согласился Керубини. – Пригласите его сюда.
Обрадованный певец подошёл. Керубини протянул ему руку и произнёс с непроницаемым лицом:
– Я на вас не сержусь.
В этом «не сержусь» было больше яда, чем в иной критической статье.
Главный композитор (после меня)
Когда Бетховена спросили, кого из ныне живущих композиторов он считает величайшим – разумеется, после самого себя, – тот не задумался ни на секунду:
– Керубини.
Что характерно, сам Керубини отвечал Бетховену взаимностью далеко не в той же степени. Посетив венскую премьеру «Фиделио», он поморщился и обронил:
– Слишком шумно. Не опера, а кузница.
Бетховен, узнав об этом, сказал только:
– Il était toujours brusque – «Он всегда был резок». И добавил, что Керубини имеет право на любое мнение, ибо написал «Медею».
Так два гения отдали друг другу должное – каждый на свой манер: один – через восторг, другой – через ворчливость.
Из всех композиторов своей эпохи Керубини, пожалуй, единственный, кто ни разу никому не льстил. Он мог продать прусскому полковнику «Песнь воина», переписав текст на немецкий, – но не мог продать ни единой фальшивой ноты. И, как знать, быть может, именно в этом и заключается подлинная продажность: в готовности угодить всем и каждому – кроме собственного слуха.
© Цецен Балакаев
12 апреля 2026 года
Санкт-Петербург