Из воспоминаний Дмитрия Алексеевича Роштейна
Наш Первый кадетский корпус был любимым корпусом государя Николая Павловича. Его августейшие дети, не исключая и наследника цесаревича Александра Николаевича, были кадетами Первого корпуса. Мне приходилось стоять во фронте рядом с великими князьями Константином, Николаем и Михаилом Николаевичами.
Однажды (здесь 1840-е), приехал из Москвы к нам в корпус (нас трое братьев училось в корпусе) давнишний знакомый матери Сергей Карцев и сообщил нам печальную весть, что "наш старший брат Аполлон предан военному суду за нарушение дисциплины"; Карцев просил нас передать матушке эту весть, советуя "найти возможность спасти его".
На следующий день в корпусе был прием родных, и матушка, по своему обыкновению, приехала к нам. Мы ей передали все, что узнали от Карцева.
Узнав об этом несчастье, она, немедля взяла с собою накопленную путем долгих лишений и экономий 1000 рублей ассигнациями, назначенную для нашей обмундировки к выходу из корпуса, и отправилась в Москву, где на Вознесенской гауптвахте (теперь Исторический музей) встретила сына совершенно "убитым", так как он, уже около 2-х лет судился при московском ордонансгаузе и все это время скрывал от нас свое положение, о котором мы узнали только благодаря Карцеву.
Несмотря на все хлопоты и расходы матери, дело уже было поставлено настолько серьезно, что очень трудно было помочь брату, и ему грозило быть разжалованным в солдаты. Прожив два месяца в Москве и узнав окончательно, что дело брата будет отправлено на конфирмацию государя императора, она возвратилась в Петербург.
В это время мы стояли лагерем в Петергофе. Приехав к нам, она со слезами на глазах объявила нам о несчастье брата, передала от него поцелуй и благословение со словами: "Бог знает, когда мы еще увидимся и увидимся ли вообще".
Слезы, горе и беспомощное состояние матери на меня произвели такое впечатление, что в моей голове блеснула мысль "просить о милости отца нашего", под покровительством которого мы росли и воспитывались (здесь государь Николай I). Дождавшись удобного случая и тайком добыв себе от каптенармуса новую куртку, отправился я в Александрию, где по своему обыкновению проводил государь с императрицей (Александра Федоровна) и всей августейшей семьей каждое лето.
Окольными путями попал я в Английский парк, затем в верхний Петергофский, и наконец дошел до входа в Александрию. Но здесь я сильно струсил, боясь, что часовые меня не пропустят, так как это был будний день, а кадеты гуляли, всегда с разрешения государя, в Александрии только по праздникам, но я, однако, прошел совершенно свободно, незамеченным, вероятно, часовыми, и направился прямо по главной аллее, ведущей к дворцу.
На пути я встретил наследника цесаревича Александра Николаевича, едущего в коляске с цесаревной Марией Александровной и стал во фронт. Поравнявшись со мной, наследник удостоил меня словами: "Здорово, карапуз!", - и проехал мимо, не обратив никакого внимания, что я в будни гуляю в Александрии.
Я продолжал путь дальше и дошел, наконец, до дворца. День был ясный. Вечерело. В стороне я увидел плющевую беседку и, боясь быть замеченным среди цветника, укрылся в ней, где меня никто уже не мог видеть, мне же через ветки плюща было видно, что делалось во дворце. Через зеркальные окна, из которых некоторые были открыты, я увидел, как вся царская семья обедала.
Прежде всех я заметил государя, возле него императрицу Александру Федоровну, великого князя Михаила Павловича, великих княжон Ольгу Николаевну и Марию Николаевну и великих князей Константина, Николая и Михаила Николаевичей; при них на конце стола сидели генерал-адъютант Философов и адмирал Литке с бароном Сергеем Сергеевичем Корфом.
Обед продолжался с час, после которого государь с императрицей и великим князем Михаилом Павловичем вышли на террасу. Михаил Павлович предложил государю сигару. Государь откусил кончик сигары, закурил и скоро ее бросил. Я в первый раз видел государя курящим.
Пользуясь минутой, я быстро вышел из беседки и направился к дворцу великих князей. Пройдя несколько шагов, я встретил великого князя Николая Николаевича. Он бежал в свои покои, но, завидев меня, быстро остановился и спросил: - Ты что, сюда забрался?
- Я отпущен домой и гуляю, ваше высочество, - ответил я, смутившись.
- Как же ты гуляешь, когда сегодня будний день.
- Я именинник и отпущен домой, ваше высочество, - солгал я, не зная, что отвечать.
- Хорошо! Подожди меня здесь, я сейчас вернусь и пойдем играть, только нужно сказать Сергею Сергеевичу. Сказав это, он скрылся. Испугавшись этого и зная, что если барон Корф меня увидит, то отправит в корпус, а потому, не дожидаясь возвращения великого князя, я поспешил уйти в прилегающую аллею, в конце которой увидел знакомые мне дрожки государя и сидящего на козлах кучера Макара.
Его мы, кадеты, знали хорошо. Около лошади стоял казак. Я подошел ближе и спросил: - Чья это лошадь?
- Его императорского величества, - ответил мне кучер.
- А вам что нужно, барин? - спросил меня казак.
- Да так, ничего: я просто гуляю, - ответил я и пошел по аллее, ведущей к дворцу. Зная, что государь должен непременно ехать по этой аллее, я спрятался в листву и со страхом начал ждать проезда государя.
Мне пришлось недолго ждать; но трудно передать, что испытывал я в те минуты, когда заслышал стук приближавшегося ко мне экипажа и увидел государя: я ощущал и страх, и надежду; меня даже брало раскаяние в том, что я решился на столь смелый шаг, но какой-то внутренний голос побуждал меня остаться на месте и довести дело до конца.
Эта борьба чувств происходила во мне так быстро, что я, выйдя на дорогу, не помню, как стал во фронт; когда же государь поравнялся со мной, то я до того растерялся, что ничего не нашел лучшего сделать как перекреститься. Это и заставило государя обратить на меня внимание. Он приказал кучеру остановиться и, окинув меня с ног до головы своим обычным строго-проницательным взглядом, спросил: - Что тебе надо? Поди сюда!
- Ваше императорское величество, осмеливаюсь просить за брата, - произнес я дрожащим, испуганным голосом.
- Что у тебя брат? - спросил государь, глядя на меня все также строго.
- Он имел счастье воспитываться в Первом кадетском корпусе, а теперь под судом...
- За что?
- За нарушение дисциплины.
- Какого полка?
- Его высочества наследника цесаревича Бородинского полка.
Государь, видя мой страх и смущение и, вероятно, желая меня ободрить, окинул меня совершенно иным взглядом, взял меня за нос и сказал: - Но, но, но! Говори подробно, - в чем дело.
Видя, что государь так милостив, и несколько придя в себя, я быстро схватил его руку и начал крепко целовать ее.
- Простите брата, государь! Его никто больше простить не может, кроме вас!
- Я этого дела не помню, - ответил государь.
- Дело брата будет на днях представлено на конфирмацию вашего императорского величества.
- А ты почему знаешь?
- Я это знаю от матери: она передала нам об этом несчастье. Горе матери заставило меня просить ваше величество о помиловании брата. Он заменял нам, как старший, отца!
С этими словами, обняв колени государя, я начал целовать их и едва мог сдерживать рыдания. Когда же я взглянул на государя, то увидел в глазах его такое выражение, которое навсегда осталось в моей памяти и которого забыть невозможно. Я снова стал целовать руку государя.
- Полно, полно шалить! Где твой отец?
- Умер в кампанию … года.
- Получает ли мать твоя пенсию?
- Получает.
- Сколько?
- Не знаю.
- У тебя есть еще брат?
- Есть. Он старше меня годом и тоже воспитывается в корпусе.
- А как вы учитесь?
- Хорошо.
- А поведение?
- Я шалун, а брат - хорошего.
- А ты просился ко мне?
- Никак нет. Я решился быть за это "наказанным".
- Так ты без спросу ушел? - спросил государь, как бы обдумывая что-то. Я молчал. - Я тебе, мой милый, ничего не могу сказать, потому что дела этого не знаю, но, будь покоен, разберу.
С этими словами государь уехал. Я стоял как вкопанный: весь этот разговор произвел на меня такое впечатление, что я решительно не знал, что мне делать и куда идти. Государь, проехав немного, повернулся назад и, видя, что я стою на том же месте, крикнул: - Будь покоен: разберу!
В страхе и радости отправился я из Александрии на дачу, где жила моя мать и передал ей мою встречу с государем. Узнав, что я "просил государя за брата", она сильно перепугалась, боясь, что меня за это исключат из корпуса. Я успокаивал ее, думая, что мне за это ничего не сделают.
На следующее утро, зная, что директор встает рано, я отправился к нему, и просил "доложить генералу о моем приходе". В то время директором корпуса был генерал-лейтенант Шлиппенбах. Из открытой двери я слышал, как человек назвал мою фамилию и голос генерала, сказавшего: - Верно, что-нибудь напроказничал, и пришел вперед извиняться!
Затем мне объявили, что я могу идти к генералу. Я вошел. Генерал сидел в халате и пил кофе. Осмотрев меня, он сказал: - Напроказничал что-нибудь и пришел извиняться! Да?
- Виноват, ваше превосходительство! - ответил я.
- Я знаю, что виноват!
- Виноват, ваше превосходительство! - повторил я еще раз.
- Знаю, знаю, что виноват!
Собравшись с духом, я быстро сообщил, что "просил государя о брате", но не докончил речи. Слова мои произвели на старика такое ужасное впечатление, что он вскочил со стула и выронил из рук стакан с недопитым кофе. Я стоял молча, как осужденный, глядя на генерала, на пол, на лужу кофе. - Что же такое случилось? - наконец спросил меня генерал. Я рассказал все подробно.
Старик, видимо, был поражен и долго не мог прийти в себя. В раздумье ходил он по комнате и колебался, не зная, что мне ответить.
- Что же я могу сказать тебе? - произнес генерал, останавливаясь передо мною. - Что ты - добрый брат, это делает тебе честь, но ты ушел самовольно из лагеря... и куда же? К государю императору! За это тебя отдерут перед корпусом, в этом даже нет сомнения!
Я молчал, не сводя глаз с генерала. Затем, спросив меня, - не в разводе ли я, так как в этот день назначен был "развод в присутствии государя", он отправил меня в лагерь. Развод прошел благополучно, государь остался кадетами очень доволен, но ни слова не спросил у директора относительно меня. Как помню, день этот была пятница.
Суббота прошла без всяких событий, наступило, наконец, и воскресенье. Кадеты отправились в Александрию; но меня с братом не пустили. Трое моих товарищей, возвращаясь уже в лагерь, встретили государя, ехавшего в дрожках. Государь остановил экипаж и, подозвав всех троих, спросил: - Вы куда?
- В лагерь, ваше императорское величество!
- Я тоже еду в лагерь. Послушайте, карапузы, - у вас в корпусе есть три брата; старший из них выпущен в Бородинский полк, но разжалован... как фамилия?
- Роштейн, ваше величество! - ответили товарищи, хорошо зная мою историю.
- Роштейн... Роштейн! - повторил государь, как бы желая запомнить мою фамилию.
- А как они учатся?
- Хорошо.
- А какого поведения?
- Один шалун, а другой хорошего.
- Часто ли они видят мать?
- Она даже по льдинкам переезжает к ним и нет дня, в который допускаются родные, чтобы она его пропустила.
- Что это значит "по льдинкам"? - спросил государь.
Кадеты объяснили, что "матушку не останавливает даже и ледоход на Неве, когда перевоз бывает очень опасен". Затем государь уехал. Вернувшись в лагерь, товарищи рассказали мне "о встрече с государем". На следующий день приехали к нам на учение в лагерь великие князья Николай и Михаил Николаевичи. Николай Николаевич, подойдя ко мне, спросил: - Отчего же ты мне не сказал, что приходил просить государя за брата?
- Я не смел сказать, ваше высочество, так как, вы сказали бы барону Корфу, и тогда бы меня отправили в лагерь и посадили бы под арест за самовольную отлучку, - ответил я.
- Да, это правда. Ну, поздравляю тебя: государь твоего брата простил! Иди благодарить его. При этих словах, вне себя от радости, я поцеловал великого князя в плечо.
Вся моя история наделала много шума в корпусе. Я сделался в кругу товарищей "героем". Многие родные товарищей нарочно приезжали в корпус, вызывали меня, целовали, дарили лакомства и с живейшим участием расспрашивали меня обо всем. Как теперь помню, в будни, во время классных занятий, приехал какой-то мне неизвестный старичок и просил меня вызвать.
Когда я пришел к нему, он долго смотрел на меня, со слезами на глазах обнял, поцеловал и сказал: - Молодец!
Начальство, узнав "о прощении брата государем", в праздничный день нарядило меня с братом в новые куртки и отправило с наставлениями в Александрию, чтобы мы, когда государь выйдет к нам, бросились благодарить его. Придя к дворцу, мы не успели еще дойти до крыльца, как государь уже вышел к нам. Брат и я, отделившись от товарищей, бросились бежать к нему. Государь, узнав меня, погрозил нам пальцем и сказал: - Смотрите, шалуны, - напишите брату, чтобы он больше не проказничал!
Через несколько дней матушка нам сообщила, что состоялся высочайший приказ "о помиловании брата, с переводом его на Кавказ, принимая во внимание молодость его лет" (По Высочайшему приказу от 1 июля 1846 г. (в Петергофе). Разжалованному по суду из прапорщиков Бородинского Егерского Его Высочества наследника цесаревича полка в рядовые Роштейну, даруется Всемилостивейшее прощение, с возвращением прежнего прапорщичьего чина и с назначением на службу в Кавказский линейный батальон; "Русский инвалид" №9; спасибо Анастасия Володина).
Примечание (спасибо Виктор Плюснин). Высочайше утвержденная конфирмация по военно-судному делу
Кавказского линейного № 7-го батальона прапорщик Аполлон Роштейн, по произведенному над ним военному суду, оказался виновным: в пристрастии к спиртным напиткам до самозабвения, в нанесении в нетрезвом виде обид разным лицам, а некоторым нижним чинам обнаженною шашкою незначительных ран, в явке к батальонному командиру с обнаженною шашкою, дерзком с ним объяснении и в других менее важных поступках.
Главнокомандующий Отдельным Кавказским корпусом (здесь М. С. Воронцов) конфирмацией своею определил: подсудимого прапорщика Роштейна, за означенные преступления, разжаловать в рядовые, с лишением дворянского достоинства, и определить на службу, по усмотрению высшего начальства.
Конфирмация сия, в 16-й день минувшего марта, Высочайше утверждена.
Сенатские ведомости, 11 апреля 1850 года, текст взят с яндекс-архив
