Продолжение записок протоиерея Александра Ивановича Розанова
Долго тянулось "дело о запашках", но вот случилось распоряжение министра Киселёв (Павел Дмитриевич): "Так как крестьяне запашку считают для себя обременительной, то бросить ее". Далее министр вошел с докладом к государю Николаю Павловичу "о недоимках". Государь повелел "недоимку сложить".
Объявляют крестьянам-питомцам, что "государь простил им недоимку". Загудели "питомцы", пуще прежнего: "Так вот оно что, братцы! Как дошло дело до царя, так и недоимку сложили! Да ее и не было! Все это обман! Нет за нами никакой недоимки! Так зачем же мы и дрова возим? Не поедем". И не поехали.
В это время произошло много диковинок. За всю неурядицу эту поплатились Ремлинген (здесь управляющий Мариинской колонии) и служившие при "новоиспеченной" ферме. На собственных посевах Ремлингена хлеб уродился плохой; питомцы работать к нему не пошли, не пошли и за деньги.
Он один убрал весь хлеб. Но только "всадил" туда все имевшиеся у него казенные деньги. Служившие при ферме остались без жалованья на целый год. Обмолоченный хлеб свозили в общественные бани; но оттуда его покрали. Дров заготовить не успели. В ужасную метель послали учеников фермы рубить и вывозить дрова. Те проплутали, перемерзли и пропали в неделю.
В это время Ремлинген изрубил и сжег общественную баню и мельничную избу. Ремлинген, вообще, был "оригинал" во многих отношениях. По примеру истых немцев, он любил хвастаться незнанием русского языка, и всегда писал вернее, чем говорил. Памяти у него не было ни на полкопейки.
Ему, например, вздумается приказать Николаевскому старосте Степану Толстому "очистить завтра около конюшни"; а в это время, Константиновский староста докладывает, что "крестьянин Бобулка, пьяный, взбил жену". Ремлинген и пишет карандашом на стене, в своем кабинете: "Позвать Степана Толстого, Бобулка избил жена". Такими "заметками" у него были исписаны все стены.
Является староста Степан Толстой, здоровенный, неуклюжий, толстый мужчинище, говоривший густым басом. Докладывают, что "пришел староста Степан Толстой".
- Ты что?
- Да к вашей милости.
- Зачем?
- Да я не знаю зачем.
- Что ж, тебя послал что ль кто?
- Да вот Карла (лакей).
- Ты посылал? - обращается он к лакею.
- Вы приказали прислать его.
Отправляется Ремлинген в кабинет и ищет на стенах, зачем был позван Степан Толстой, а сам вполголоса, про себя, бормочет: "Степень Толстый, Степень Толстый"... А "Степень Толстый" стоит против отворенной двери кабинета и ухмыляется. Нашел Александр Александрович заметку, да забыл, зачем звал; подумает-подумает, да сквозь зубы и процедит: "Придя завтра!".
Докладывают, - Бобулка пришел. Александр Александрович ищет на стене, - нашел, - "Бобулка избил жена". Спрашивает, - тебя избила жена? Ах, ты дурак! Да ты бы сам ее! Мужика побил баба; хорошенько ее! Бобулка каналья...
- Что делать, Александр Александрович! Грех такой уж, куда уж мне бить! - и пойдет Бобулка, фыркая в рукав. Как здесь не удержаться от хохоту.
Питомцы всё никак не хотели делаться государственными крестьянами. Однажды приезжает к ним губернатор Кожевников (Матвей Львович). Кроме пристава Карцева и других чиновников с ним были два жандармских офицера; всех же их было человек 15. Дело было зимой. Созвали крестьян, и губернатор прочитал им "положение о питомцах":
"Господину министру государственных имуществ.
Рассмотрев доклад ваш о новом устройстве Мариинской колонии, учрежденной в 1828-м году из питомцев Московского воспитательного дома, повелеваем:
- Для сближения поселян колонии с сословием, к которому они принадлежат, название "питомцев" отменить и наименовать их "государственными крестьянами".
- Из существующих ныне 5-ти селений с выселком образовать "Мариинское сельское общество", с причислением оного к ближайшей волости Саратовского округа.
- Все семейства бывших товарищей и малолетков, которые поныне не имеют хозяйства, или из числа настоящих хозяев, по нерадению или без прав, - должны быть удалены из Мариинского общества и приселены к многоземельным селениям Саратовской и соседних с нею губерний.
- Настоящего состава "Мариинского общества" (по 50 дворов в каждом и выселки из 10 дворов) не увеличивать и новых не заводить.
- Дарованную в 1828 году колонии "льготу от рекрутства на 40 лет", со времени водворения каждого семейства и освобождение "навсегда от питейных домов и выставок", сохранить для "Мариинского общества" без изменений; равномерно, сохранить для семейств, поселенных в выселке, в 1849 г. основанном, 12-тилетнюю "льготу от казенных повинностей";
- Прочих же, водворенных в 5-ти селениях, с минованием для них таковой "12-тилетней льготы", подчинить в отношении государственных, земских и общественных повинностей одинаковым с государственными крестьянами обязанностям.
- Малолеткам в товарищам, выселяемым из "Мариинского общества" в многоземельные селения Саратовской и смежных с нею губернии, предоставить, согласно вашему повелению 16 марта 1828 года, 40-летнюю "льготу от рекрутства" и "12-летнюю от исправления казенных повинностей", считая оба сии срока от водворения каждого в свой дом.
- Учебную ферму сохранить; но количество отведенной под оную земли ограничить такою пропорцией, которую сами воспитанники могут обрабатывать.
- Расходы на содержание фермы, по утвержденному нами 26 мая 1847 года штату, а также издержки на окончательное устройство "Мариинского общества" и на предстоящие из оного выселение употреблять из "запасного капитала", в который обращать, по-прежнему, доходы с земель и оброчную поземельную подать с крестьян "Мариинского общества"; о расходах же и остатках сего капитала представлять нам ежегодно "отчёт".
- Для облегчения крестьян при новом устройстве "Мариинского общества", числящуюся на них недоимку, накопившуюся со времени нахождения колонии в ведомстве московского Опекунского совета и составлявшую, по минувший сентябрь месяц, 6161 руб. сер., сложить, а остальную, сколько таковой будет состоять по 1-е января 1852 года, рассрочить с того времени на 10 лет, по равной части в каждом году.
Николай. С.-Петербург, ноября 12 дня 1851 года".
Прочитав "положение", Кожевников обращается к крестьянам и спрашивает их, - слышали, что повелел вам государь?
- Слыхать-то слыхали, ваше губернаторское благородие, что вы читали, да только не знаем, от царя ли это?
Крестьяне хорошо знали, что губернатору нужно говорить "ваше превосходительство", но им захотелось поглумиться; мы-де мужики, народ темный, почем мы знаем, как звать.
- Как не знаете, от царя ли? Видите: печатное!
- Да видеть-то - мы все видим, и видим, что печатное, да ведь у вас и в Саратове печатают. Мало ли чего печатного.
- Вам говорят, что от государя. Разве мы можем свое называть царским?!
- А коли царское, так ведь царское-то читают - шапочки-то, скидают!
Все стояли без шапок, только губернатор Кожевников в фуражке. Кожевников, видимо, страшно сконфузился. Он не нашелся на это сказать ничего; он только крякнул и проговорил сквозь зубы своим густым басом: - лошадей!
А мужики: "Ну, вот и вышло, что наша правда! Ступайте-ка голубчики, где были! С Богом, братцы; да больше не ездите!". И действительно, все тотчас уехали. Мужики вполне остались уверенными, что "их все обманывают".
Вскоре приезжает в Мариинское селение, в карете, некто Горохов, бывший управляющий саратовской казённой палаты. Созывает крестьян и говорит: "Я пензенский губернатор и послан к вам внушить вам... так как вы своего губернатора не слушаете…".
Но, на беду, некоторые крестьяне знали его лично, и Горохов…бежал от них не очень-то оглядываясь. Горохова к крестьянам никто не посылал и не мог послать, как человека из другого министерства, и состоявшего уже в отставке. Он поехал "за крестиком".
Не более как через месяц, губернатор, с теми же чиновниками, приехал опять; но, на этот раз, с ним приехало и несколько солдат с розгами. Собрали в большой дом крестьян, призвали священника, заставили его прочитать "положение о питомцах", то самое, что, перед этим приездом читал сам губернатор, велели сделать внушение и уверить, что это "положение от государя".
Крестьяне говорят: "Это, что батюшка прочитал, это мы уже слышали. Вы докажите только нам, что это от царя, тогда и делу конец. Тогда делайте с нами, что хотите".
- Доказать? Розог!
Положили первым крестьянина села Михайловского, Герасима Фёдорова. Он был уверен, что если он сдастся, то сдадутся за ним и все; если же устоит, то устоят и все, и решился "умереть, но не сдаваться". Священник ушел. Стали сечь, и секли ужасно! вполне ужасно! не торопясь.
Губернатор велел остановиться и спрашивает: - Будешь повиноваться?
- Нет, собака, мое тело, пей мою кровь, а слушать тебя не буду!
- Ну-ка, хорошенько, еще!
Еще вложили штук 100. Губернатор опять спрашивает: "Будешь ли слушаться?". Герасим опять, лежа, отвечает: "Ешь, пес, мое тело, рви меня на клочки, а слушать тебя не буду!". Несколько раз останавливались сечь и спрашивали,но Герасим одно и то же. Наконец его, замертво, оттащили в сторону. Принялись за другого, за третьего...
Крестьяне ожесточились, и решились "умереть все, но не поддаваться".
Пересечено было множество, но "повиноваться" никто не согласился. Сеченных развезли по домам. Тотчас же приезжают из села Михайловского за священником, приобщить засечённого умирающего Бориса Иванова. Дорогой кучер и говорит священнику: "Эх, кабы Бог дал и Борис помер! Сейчас бы к царю, что питомца засекли!".
Подъезжают. У ворот народу пропасть, двор и изба битком набиты, что и пройти трудно. Священник входит, все расступились. Больной встает, оборачивается спиной к священнику, поднимает рубашку и стонет: "по-гля-ди-ка, ба-тюш-ка, как ме-ня из-би-ли (действительно, это была не человеческая спина, а говядина)! Причасти меня!".
Борис был иссечен ужасно, но священник видит, что он настолько еще здоров, что за жизнь его опасаться нельзя. К тому же он хорошо знал, что нужно крестьянам. Как ни жаль чужой шкуры, а своя, все-таки, дороже: тут можно запутаться "в дело". От мужиков отделаться, вероятно, как-нибудь будет можно, а от губернатора нелегко.
- Не бойся, друг мой, ты не умрешь! – отвечает священник. Мужики закричали в один голос: "Причасти, батюшка, он умрет. Причасти, - мы сейчас прошение к царю, что засекли".
- Подать прошение вы можете и без причастия. А я приобщать не опасно больного не могу.
- Нет, причасти, без вас нам не поверят.
- Не могу, братцы. Приобщать "из-за просьбы", - дело нехристианское. Так нельзя. Подайте лошадь!
Мужики загородили выход.
- Неужто вы думаете, что можно заставить меня приобщать силой? Когда нужно, вы знаете хорошо, что я езжу к вам и по ночам приобщать, а теперь не могу. Лошадь!
Священник пошел из избы, мужики нехотя расступались.
Ну и досталось же, вдогонку, от "детушек" батюшке! Бабы задали ругань здоровую! Но из мужчин, никто не сделал ни малейшего оскорбления, они только хотели "упросить, но не оскорбляя".
