Четыре тысячи семьсот рублей — столько Галина оставила в аптеке в пятницу. Чек она сунула в ящик кухонного стола, где таких чеков набралось уже на полпальца толщиной, и начала разбирать пакет: мексидол, лизиноприл, пантогам, кавинтон. Из комнаты Зои Ивановны работал телевизор — кто-то кого-то прощал, кто-то кого-то разоблачал, обычная дневная программа.
— Галя! — позвала свекровь. — Галя, таблетку мне, розовую, после еды которая.
Галина закрыла ящик и понесла.
Зоя Ивановна сидела в кресле, подушка под поясницей, плед на коленях. Левая рука неподвижно лежала на подлокотнике — после инсульта она так и не заработала. Полтора года Галина жила в этом ритме: подъём в шесть, каша, таблетки, массаж, обед, снова таблетки, вечером — растирание, укладывание. Свекровь принимала это молча. Не грубила, нет. Просто не замечала — как не замечают, что в кране есть вода.
— Инна звонила, — сообщила Зоя Ивановна, беря таблетку. — Приедет завтра к двум. Просила, чтоб стол был нормальный, а не как в прошлый раз.
«Как в прошлый раз» — это когда Галина приготовила четыре блюда на день рождения Серёжи, а Инна, едва попробовав, сказала: «Ну, сойдёт для домашнего».
— Я всё помню, — ответила Галина.
Инна — золовка. Младшая Серёжина сестра, сорок восемь лет, администратор в салоне красоты, живёт одна в однокомнатной на Ленинградской. Приезжает к матери два раза в месяц, привозит крем для рук или шоколад из «Азбуки вкуса», целует в щёку, сидит час и уезжает. За этот час успевает: поправить подушку под маминой спиной, заметить, что в квартире «душновато, вы бы проветрили», позвонить кому-то по работе и сказать Галине: «Ты бы её почаще на воздух выводила».
Выводить на воздух — это спустить Зою Ивановну с четвёртого этажа без лифта. Семьдесят шесть килограммов. Галина весит шестьдесят один.
Зоина однушка на Мичурина стояла пустой первые два месяца после инсульта, потом Серёжа предложил сдавать. Двадцать пять тысяч в месяц — приличная квартира, с мебелью, рядом остановка. Деньги складывались на счёт, к которому привязали карту Инны. «Так удобнее, — объяснила она тогда, — я же свободнее, мне проще в случае чего съездить, если жильцы что-то попросят». Предполагалось, что это на лечение и уход.
Галина — бухгалтер. Работает в небольшой строительной фирме, зарплата пятьдесят две тысячи. Считать она умеет не только на работе.
Восемнадцать месяцев по двадцать пять тысяч — четыреста пятьдесят тысяч рублей. Должны лежать на счёте.
В январе Галина попросила у Инны выписку. Просто так, для порядка — она и на работе привыкла, чтобы цифры были на бумаге. Инна рассмеялась: «Галь, ну ты прям как на аудите, всё в порядке, не переживай». В феврале Галина попросила снова. Инна не перезвонила. Через неделю написала: «Извини, завал на работе, потом скину».
Не скинула.
В марте Галина вечером, когда Серёжа уснул, а Зоя Ивановна затихла перед телевизором, достала старый блокнот из тумбочки. Она помнила, как полтора года назад помогала свекрови открывать этот счёт — сама заполняла заявление, сама регистрировала онлайн-банк. Логин и пароль записала тогда в блокнот, на всякий случай. Зоя Ивановна с тех пор в телефон заходила только ради сериалов.
Пароль подошёл.
На счету лежала тридцать одна тысяча рублей.
Галина смотрела в экран и не сразу поняла, что видит. Пролистала историю операций. Переводы на карту, оформленную на Инну. Оплата в мебельном. Автосервис — шестнадцать тысяч. Два платежа по сорок тысяч с пометкой «Мега». Перевод на незнакомый счёт — восемьдесят тысяч, одним платежом, в ноябре.
Четыреста девятнадцать тысяч. Ушли.
Вот откуда у Инны новый диван. Зимняя резина на Хёндай Солярис. Кожаная куртка, в которой она приезжала на Новый год — тогда ещё покрутилась в прихожей: «Как вам? Итальянская, между прочим».
Галина сидела на кухне, пока не погас экран телефона. Положила его на стол. Не потому что решила молчать. Потому что решила сделать всё как следует.
На работе она рассказала только Нине Павловне — они сидели в одном кабинете двенадцать лет, и Нина Павловна знала про Галинину жизнь больше, чем Серёжа.
— Ты распечатай выписку, — сказала Нина Павловна, не отрываясь от монитора. — Скриншоты из приложения — это так, для разговора. А если что, в банк обращайся, пусть официальную дадут. Счёт-то на свекровь оформлен, свекровь живая, имеет право запросить.
— Я не хочу до банка доводить. Хочу по-семейному.
Нина Павловна сняла очки и посмотрела на Галину поверх монитора.
— Галь, по-семейному — это когда семья. А у тебя — бухгалтерия в одну сторону и молчание в другую. Ты им полтора года «по-семейному» горшки выносишь, а они тебе «по-семейному» спасибо не говорят.
Галина промолчала. Нина Павловна вздохнула и снова надела очки.
— Ладно, делай как знаешь. Но цифры распечатай.
Галина распечатала. Список своих расходов за полтора года, с разбивкой по месяцам. Аптека — сто двенадцать тысяч. Ортопедический матрас — девятнадцать. Кресло с подъёмным механизмом — двадцать семь. Массажист на дому, три раза в неделю, четыре месяца подряд — сорок восемь тысяч. Памперсы, бельё, специальное питание, ортопедические тапки — ещё около шестидесяти.
Двести шестьдесят шесть тысяч. Из зарплаты в пятьдесят две, из которой пятнадцать каждый месяц уходило на продукты для всех троих.
Она сложила листок вчетверо и убрала в ящик стола — тот самый, с чеками.
Суббота. День рождения Зои Ивановны — семьдесят девять. Галина встала в пять. К двум часам на столе стояли: курица, фаршированная черносливом, салат с крабовыми палочками, селёдка под шубой, нарезка, сырная закуска на крекерах, торт. Стол раскладной, из кладовки, поставили в большой комнате — той, где спали Галина с Серёжей. Диван сдвинули к стене. В комнате свекрови было не развернуться: кровать, кресло, тумбочка, телевизор. Вся Галинина жизнь последние полтора года — впритирку, без своего угла, без возможности закрыть дверь и побыть одной.
Первой приехала Инна. Каблуки застучали в прихожей ещё до звонка — свой ключ.
— Мамочка, с днём рождения! — она влетела к свекрови с большой коробкой. — Электрогрелку тебе привезла, немецкую, три режима. Две с половиной тысячи, между прочим. Не китайская какая-нибудь.
Галина промолчала. Ортопедическая подушка с подогревом, которую она купила Зое два месяца назад, стоила четыре семьсот. Инна тогда не заметила — не заметит и сейчас.
Потом пришёл Дима — Галинин сын, двадцать семь лет, работает логистом, живёт отдельно. Цветы и конфеты. Поцеловал бабушку, сел в угол, достал телефон. Серёжа вернулся из гаража, переоделся, сел во главе стола. Привычная расстановка: Инна руководит, Серёжа присутствует, Галина подаёт.
Инна разлила сок по стаканам — она всегда разливала, всегда была в центре.
— Ну что, за маму! — Инна подняла стакан. — Мамочка, мы тебя очень любим. Я каждый день думаю о тебе, ты знаешь. Звоню, переживаю. Бывает, ночью проснусь — и первая мысль: как там мама. Спасибо, что ты у нас есть.
Зоя Ивановна растроганно кивала. Серёжа улыбался. Дима смотрел в телефон.
Галина молчала и думала: ночами не спишь — а позвонить чаще раза в четыре дня не можешь. Переживаешь — а приезжаешь на час, и то не каждую неделю. Первая мысль — мама. А вторая, видимо, снова уснуть.
Но вслух — ничего. Не время. Пока не время.
Время настало после торта.
Галина дождалась, пока Зоя Ивановна попросится прилечь. Помогла ей подняться, довела до кровати, уложила, дала таблетку на ночь, поправила подушку. Прикрыла дверь.
Вернулась к столу. Сердце стучало где-то в шее.
— Я хочу поговорить, — сказала Галина. — Про расходы на маму.
Инна, которая рассматривала что-то в телефоне, подняла глаза.
— В смысле?
— Я веду учёт того, что трачу на уход за Зоей Ивановной. — Галина достала из ящика сложенный листок, развернула, положила на стол. — За полтора года — двести шестьдесят шесть тысяч. Из моей зарплаты.
— И что? — Инна не посмотрела на бумагу.
— Аренда с маминой квартиры за это время — четыреста пятьдесят тысяч. Если бы эти деньги шли на уход, я бы не тратила свои. Но на счету тридцать одна тысяча. Я проверила.
Стало тихо. Серёжа поставил стакан на стол — звук получился неожиданно громкий.
— Ты проверила? — переспросила Инна. — Ты залезла в мамин счёт?
— Я помогала его открывать. У меня был доступ.
— Это не твоё дело, Галя. Вообще не твоё.
— Четыреста девятнадцать тысяч ушли. Переводы на твою карту, мебельный магазин, автосервис, покупки в «Меге». Всё видно в операциях.
Инна встала. Щёки пошли красными пятнами — так всегда, когда её прижимали к стенке.
— Ты что сейчас делаешь? Ты маме счёт выставляешь? В день её рождения? Серёж, ты вообще слышишь?
— Я выставляю не маме, — сказала Галина. — Я прошу, чтобы деньги с аренды маминой квартиры тратились на маму. А не на мебель и куртки.
Инна ткнула пальцем в её сторону:
— Горшки за мамой выносила — и решила, что тебе теперь все должны?
Дима оторвался от телефона. Серёжа смотрел в стол.
— Инна, — Галина старалась держать голос ровно, — ты потратила четыреста девятнадцать тысяч с маминого счёта. На себя. А я потратила двести шестьдесят шесть тысяч — на маму. Из своих. Я не прошу вернуть. Я прошу, чтобы дальше аренда шла на лечение.
— А может, ты вообще для этого здесь? — Инна наклонилась через стол. — Ухаживаешь-ухаживаешь, а потом — раз — квартирка-то и твоя?
— Я про квартиру ни слова не сказала.
— Но думаешь. Все так думают.
— Я думаю, что восемь тысяч в месяц на лекарства — многовато для моей зарплаты. Вот что я думаю.
— Серёж! — Инна развернулась к брату. — Скажи ей что-нибудь. Она в мамин день рождения устроила бухгалтерскую ревизию.
Серёжа потёр переносицу — жест, который Галина за двадцать восемь лет выучила наизусть. Означает: «Мне неудобно».
— Галь, ну может правда не сегодня?
Двадцать восемь лет. Двадцать восемь лет «не сегодня», «давай потом», «не нагнетай». Когда его мать при гостях назвала Галину «Серёжина жена» вместо имени — «не обращай внимания». Когда Инна забрала золотые серёжки Зои Ивановны «на хранение» и не вернула — «ну это их дело, семейное». Как будто Галина — не семья. Как будто приходящий персонал.
— Серёж, а когда? — спросила она тихо. — Когда мне можно?
— Не при маме. Не при Диме. Ну ты же взрослый человек.
— Мама в соседней комнате. Дима — взрослый мужчина. Инна приезжает два раза в месяц на час. Когда ещё вас всех собрать?
Серёжа отвёл глаза.
Инна пересела на диван, закинула ногу на ногу. Голос стал другим — не визгливым, а тяжёлым, давящим.
— Знаешь что, Галя? Я маме помогаю как могу. Деньги — да, брала. На свои нужды. Потому что у меня ипотека, мне тяжело, и мама бы не возражала. Она моя мать. А ты — нет.
— Значит, деньги, которые копились на мамино лечение, пошли на твою ипотеку.
— Они копились на всякий случай. Случай не настал.
— Случай настал полтора года назад. Когда твоя мать перестала ходить нормально.
— Она ходит. С поддержкой.
— С моей поддержкой, Инна. С моей.
Инна выпрямилась. Произнесла раздельно, как учительница на родительском собрании:
— Галина. Ты не дочь. Ты жена сына. Ты здесь по Серёжиной линии. Кто решает, как маме помогать — решаю я. Не ты.
— Ты решаешь из своей квартиры. А я решаю с пяти утра каждый день.
— Значит, тебе надоело? Так и скажи.
Галина открыла рот — и закрыла. Потому что если ответить «да» — Инна победит. А если ответить «нет» — будет ещё полтора года то же самое.
Четыре года назад Галина хоронила свою мать. Одна. Серёжа не взял отгул — на объекте сдача, прораб не мог уехать. Инна прислала открытку в мессенджере: белые лилии и «Соболезнуем, держись». Зоя Ивановна сказала: «Все через это проходят, Галя, крепись». А когда Галина попросила хотя бы неделю не трогать её с готовкой, свекровь обиделась и разговаривала через Серёжу.
В первые месяцы после инсульта Зоя кричала по ночам — просыпалась в панике, не могла пошевелить рукой и не понимала, где она. Галина вскакивала, бежала, успокаивала, меняла бельё, если не успевала. Серёжа уходил спать на кухню — «мне на работу, Галь, ну ты же понимаешь». Инна по телефону советовала нанять сиделку. Галина спросила — из каких денег? Тема закрылась.
На Новый год Инна привела подругу — показать маму. Подруга умилилась: «Инночка, какая ты молодец, так за мамой ухаживаешь». Инна не поправила. Галина в этот момент на кухне мыла посуду за восемь человек.
— Галь, ну давай, — Серёжа встал и начал собирать тарелки. — Разберёмся. Потом разберёмся, нормально.
— Серёж, — Галина сцепила руки на коленях. — Ты всё слышал. Твоя сестра взяла с маминого счёта больше четырёхсот тысяч. Я потратила двести шестьдесят шесть из своих. Тебя это вообще как-нибудь беспокоит?
— Инна сказала — вернёт.
— Инна такого не говорила.
Серёжа посмотрел на сестру. Инна пожала плечами.
— Верну, когда смогу. Не завтра. Может, летом.
— Вот видишь? — Серёжа развёл руками. — Вернёт. Давай закроем тему.
Галина встала. Ноги затекли — она просидела неподвижно минут двадцать и не заметила. Прошла на кухню. Открыла ящик стола. Достала пачку аптечных чеков — они были стянуты жёлтой аптечной резинкой, плотные, как колода карт. Рядом лежала тетрадка в клетку — та, в которой Галина полтора года расписывала Зоин день: какая таблетка во сколько, когда массаж, когда упражнения, какая мазь на ночь, телефон невролога, телефон массажиста, расписание уколов.
Взяла тетрадку и чеки. Вернулась в комнату. Положила перед Инной.
— Вот список лекарств и полное расписание. Массажист приходит в понедельник, среду и пятницу, в десять утра. Невролог — раз в месяц, запись через «Госуслуги», полис лежит в тумбочке. В четверг сдавать кровь на свёртываемость, направление на холодильнике. Памперсы — вторая полка снизу в ванной, осталось четыре штуки. Размер третий.
Инна уставилась на тетрадку.
— Это что?
— Это уход за твоей мамой. Ты сама сказала — тебе решать. Вот и решай. Я полтора года отработала, теперь твоя смена. Можешь приезжать утром и вечером. Или перевези маму к себе. Или найми сиделку — за свои деньги, не за мамины. Мамины ты уже потратила.
— Ты бредишь, — Инна оттолкнула тетрадку на край стола. — Серёж, она бредит.
Серёжа стоял с грязными тарелками и молчал.
— Серёж, — сказала Галина, — я восемнадцать месяцев ухаживаю за твоей мамой. Ты ни разу не поменял ей постельное бельё. Ни разу не отвёз к врачу. Ни разу не встал ночью. Ни разу не спросил, сколько стоят лекарства. Я не жалуюсь. Я перечисляю.
— Я работаю, Галь.
— Я тоже работаю, Серёж. Каждый день. С пяти утра. Без выходных. Полтора года без отпуска. Разница в том, что тебе за работу платят. А мне — нет.
— И что теперь — маму на улицу?
— Маму — к дочери. Которая, по её собственным словам, лучше знает, что маме нужно.
Из-за двери раздался голос Зои Ивановны — глухой, но чёткий:
— Галя? Что вы там? Галя, подойди.
Все замолчали. Галина пошла.
Зоя Ивановна не спала. Лежала на спине и слушала — телевизор был выключен.
— Сядь, — сказала она.
Галина села на край кровати.
— Ты уходишь?
— Я не ухожу, Зоя Ивановна. Я живу в этой квартире. Просто больше не буду одна тянуть то, что никто не замечает.
Свекровь молчала. Потом:
— Я замечаю.
За полтора года — первый раз. Галина сглотнула.
— Вы ни разу мне этого не сказали.
— Говорю сейчас.
— Тогда скажите при Инне. При Серёже. Скажите, кто вас возил по больницам, кто стирал за вами, кто вставал к вам ночью. Скажите, что четыреста тысяч с вашего счёта потратила не я.
Зоя Ивановна отвернулась.
— Инна — моя дочь. Я с ней ссориться не буду.
— Я не прошу ссориться. Я прошу сказать правду.
— Правда всех перессорит.
— Зоя Ивановна, нас уже перессорила тишина.
Пауза. Потом — тихо, в стену:
— Ты обещала. Когда меня из больницы забирали, ты сказала: мам, я справлюсь.
Галина помнила. Больничный коридор, зелёный линолеум, каталка. Зоя Ивановна — маленькая, перепуганная, совсем не похожая на ту женщину, которая двадцать восемь лет называла Галину «Серёжина» вместо имени. Вцепилась здоровой рукой в Галинин рукав. И Галина сказала: «Мам, я справлюсь».
— Я справлялась, — ответила Галина. — Полтора года. Одна.
Встала и вышла.
В комнате Инна надевала плащ. Серёжа ушёл на кухню — оттуда доносился звон тарелок.
— Тетрадку забери, — сказала Галина.
Инна застегнула пуговицу, подхватила сумку.
— Я не собираюсь в этом участвовать. Ты устроила цирк — ты и расхлёбывай. Серёж, — крикнула она в кухню, — объясни жене, что в нашей семье так не принято. Мама — это святое, а не бухгалтерия.
Дверь хлопнула.
Дима — про которого все забыли — сидел на диване и молчал. Теперь он встал, подошёл к столу. Взял листок с Галиниными расходами. Прочитал, перевернул, прочитал обратную сторону.
— Мам, — сказал он, — двести шестьдесят шесть тысяч — это реально?
— Чеки в ящике. Можешь пересчитать.
Дима аккуратно сложил листок и убрал во внутренний карман куртки. Посмотрел в сторону кухни.
— Пап, — позвал он негромко. — Ты этот список видел?
Из кухни — тишина. Потом снова зашумела вода.
Дима постоял. Кивнул матери — коротко, молча — и ушёл.
Галина стояла одна посреди комнаты. Стол сдвинут, стулья вразнобой, крошки на полу. Из кухни — шум воды. Из комнаты свекрови — тишина.
Она подошла к столу. Тетрадку Инна не взяла. Чеки — тоже.
Галина открыла тетрадку на последней заполненной странице. Расписание на следующую неделю: понедельник — массажист в десять, среда — анализ крови, четверг — массажист, пятница — невролог.
Вырвала страницу, свернула вчетверо и сунула в карман фартука. Остальную тетрадку положила на тумбочку в прихожей — ту, куда Серёжа каждый вечер бросал ключи от машины.
Потом зашла на кухню, отодвинула мужа от раковины и взяла губку — он, как всегда, оставлял жирные разводы на тарелках.