Поезд пришёл в половине второго дня — Люба знала расписание наизусть.
Она приехала на станцию заранее, стояла у перрона в лучшем своём платье, держала в руках пакет с домашними пирожками и думала, что сейчас сойдёт Алёшка — большой, загорелый, два года не виданный — и она расплачется прямо здесь, на людях, и плевать на всех.
Алёшка сошёл. Большой. Загорелый. Она уже шагнула навстречу, уже руки вытянула — и тут увидела, что он обернулся, протянул руку в тамбур, и оттуда шагнула женщина.
Невысокая, темноволосая, с тихим лицом и внимательными карими глазами. Одета скромно. Держится прямо.
— Мама. — Алёшка взял женщину за руку. — Это Вера. Моя жена.
Люба стояла с пакетом пирожков и молчала.
Жена.
***
Два года Алёша работал на Севере — большая стройка, хорошие деньги, он сам попросился, говорил, что вернётся с деньгами на дом. Писал редко, но звонил. Ни словом, ни намёком — ничего про женщину.
А Настя ждала. Соседская дочка, с которой они дружили с детства, которую Люба давно считала своей. Настя не говорила вслух, что ждёт, — но Люба видела. Как та не заводит никого серьёзно, как поглядывает на ворота каждый раз, когда по улице проезжает незнакомая машина.
И вот теперь — Вера.
Люба улыбнулась, пожала руку и сказала:
— Добро пожаловать.
А сама почувствовала, как пирожки в пакете стали тяжёлыми, как камни.
***
Вера была немногословной. Отвечала на вопросы коротко, за стол садилась последней, вставала первой — помыть посуду. Родом откуда-то из Архангельской области, работала там бухгалтером на том же предприятии, где Алёша. Семья у неё была — мать и старший брат. Больше подробностей Люба не знала, потому что не спрашивала.
Зачем спрашивать? Расположиться к чужому человеку от этого проще не становится.
По вечерам, когда Алёша уходил во двор покурить с соседом Колькой, Люба и Вера оставались на кухне. Молча. Вера вязала что-то серое из толстой нитки, Люба перебирала фасоль. Телевизор тихо бормотал в углу.
Однажды Люба не выдержала.
— Ты городская, значит? — спросила она, не глядя.
— Посёлок. Небольшой.
— Ну, посёлок... Всё одно не деревня. Хозяйство вести умеешь?
— Умею.
— Что умеешь-то?
— Корову доила. Огород держала. Варенье варю хорошо, — добавила Вера без тени хвастовства. — Смородиновое особенно.
Люба фыркнула.
Варенье. Одно варенье — не невестка.
Настя бы и так всё умела, и своя, и знакомая, и всё про неё понятно. А эта... приехала, прилипла, и Алёша смотрит на неё так, что у Любы сердце сжимается.
Делить его не хочется. Совсем.
***
К зиме Алёша устроился работать — механиком в районе, уезжал в шесть утра. Вера оставалась дома. Люба жила через улицу, заходила редко — не хотела навязываться в чужой дом, хотя дом был её собственный, сыновний, ею и отстроенный.
В декабре Вера заболела.
Началось с temperatures, потом кашель. Алёша позвонил матери в пятницу вечером, голос встревоженный:
— Мам, Вере плохо. Врач говорит — пневмония. Я на смене, не могу раньше. Ты не заглянешь?
Люба надела пальто, повязала платок и пошла через улицу, сказав себе: долг, ничего больше.
Вера лежала на кровати, укрытая двумя одеялами, и всё равно дрожала. Лицо красное, глаза блестят. Рядом стоял стакан воды и таблетки — но стакан был полный, к таблеткам она не притронулась.
— Почему не пила? — строго спросила Люба.
— Не смогла. Рука не слушается.
Люба потрогала её лоб. Отдёрнула руку.
Горит.
Она прошла на кухню, поставила чайник, нашла малиновое варенье в шкафу — своё, прошлогоднее — заварила чай, принесла.
— Пей. Помогу.
Вера послушно выпила. Наполовину. Потом закрыла глаза, и Люба увидела, как по виску сползает слеза — не от боли, просто так, от слабости.
— Ты чего? — неловко спросила Люба.
— Ничего. Спасибо.
Люба посидела рядом. Потом встала, нашла в кладовке ещё одно одеяло — ватное, тяжёлое — укрыла сверху.
— Не вздумай вставать. Я до утра побуду.
— Не надо, неудобно вам.
— Мне неудобно, когда человек болеет без помощи. Молчи.
Она просидела до двух ночи. Меняла компресс. Поила чаем с малиной. Смотрела, как Вера дышит — тяжело, со свистом.
В три часа Вера открыла глаза и сказала:
— Люба Ивановна... я вам хочу сказать...
— Говори.
— Я беременная. Три месяца. Алёша знает. Мы вам не говорили, думали, чуть позже...
Люба молчала.
Потом — неожиданно для себя — накрыла Верину руку своей.
— Спи. Разберёмся.
***
Алёша приехал в шесть утра и нашёл мать на кухне — та варила кашу.
— Мам? Ты ночевала здесь?
— Есть хочешь?
— Мам... как она?
— Жар спал. Спит. Поешь и езжай за антибиотиком — я список написала, у Тани в аптеке есть.
Алёша сел, опустил голову.
— Мам, прости. Надо было раньше сказать. Про ребёнка. Ты...
— Ладно.
— Не ладно. Я знаю, как ты хотела, чтоб Настя... Мам, я Настю как сестру. Никогда иначе не было. Это ты придумала.
Люба промолчала.
— Вера хорошая, мам. Она...
— Я вижу, — перебила Люба. — Иди за лекарством.
***
Вера поправлялась долго. Люба приходила каждый день — кормила, прибиралась, следила за температурой. Они разговаривали. Мало, но уже иначе.
Выяснилось, что Вера умеет не только варенье. Умеет слушать — по-настоящему, не как вежливость. Умеет молчать рядом — так, что тишина не давит. Умеет замечать: принесла однажды Любе из города таблетки, которые та упоминала вскользь один раз три недели назад.
— Я запомнила, — просто сказала Вера.
Люба взяла таблетки и долго смотрела куда-то в сторону.
— Ты смородиновое варенье правда хорошо варишь?
— Правда.
— Летом научишь моему способу. У меня своя технология.
— Хорошо, — кивнула Вера. И чуть улыбнулась.
***
Серёжа родился в апреле — крупный, лобастый, с пронзительным голосом.
— Это наша порода, — сказала Люба, принимая внука на руки в больничном коридоре. — Алёша так же орал, не умолкал до полутора лет.
— Значит, долго спать не придётся, — вздохнула Вера с кровати.
— Ничего. Я помогу. Я сейчас пойду вещи соберу, приедете — сразу ко мне, там места больше. Первое время у меня поживёте.
— Люба Ивановна...
— Мама, — поправила Люба строго. — Договорились же.
Вера помолчала. Потом произнесла тихо:
— Мама. Спасибо.
Люба кивнула и вышла в коридор — будто бы позвонить Алёше. А на самом деле просто встать у окна, смотреть на весенний больничный двор и дать слезам вытечь самим, пока никто не видит.
Серёжка орал в палате. Громко. На весь этаж.
Люба улыбнулась сквозь слёзы.
Вылитый Алёша.