Екатерина Михайловна Долгорукова, светлейшая княгиня Юрьевская, стояла на коленях перед креслом царя в малой столовой Зимнего дворца.
Александр Второй сидел, откинувшись на подушки, — астма душила его по утрам, лицо серое, под глазами мешки. Ей тридцать три, ему шестьдесят два. Она держала его руку в своих ладонях: всё её благополучие было связано с этим стареющим мужчиной.
— Государь, умоляю, останьтесь. Не ездите сегодня. Я всю ночь не спала — сердце болит.
— Душенька моя, будет войсковой смотр, как я не поеду?
— Отмените. Скажите — нездоровы, вы и вправду нездоровы.
— Что за глупости, Катя, к обеду вернусь, — покачал он головой, а она встала с колен, одёрнула платье.
Государь поцеловал женщину в лоб, надел шинель и вышел. Александр Второй отправился в Михайловский манеж на развод караулов, затем заехал к кузине, великой княгине Екатерине Михайловне. Обратно в Зимний он выехал в начале третьего. Карета двинулась вдоль Екатерининского канала, и в этот момент Софья Перовская, возглавлявшая «Народную волю», дала сигнал.
Раздался взрыв — бомба Николая Рысакова разбила карету, но царь не пострадал. Он вышел, перекрестился, наклонился к раненым казакам. В эту секунду Игнатий Гриневицкий бросил вторую бомбу ему под ноги. Александр Второй был ранен фатально, вкупе с неумелой первой помощью (царю даже жгут не наложили на раздробленные ноги), всё это привело к смене царствующей особы на троне.
Императора привезли в Зимний дворец, в ту самую малую столовую, откуда он вышел утром. Царь был уже без сознания. Екатерина Михайловна Долгорукова примчалась, в чём была: в домашней кофте, накинув сверху шубу. Прорвалась через охрану и упала на колени.
Лейб-медик Сергей Петрович Боткин пытался сделать всё, что можно было. А можно было только ненадолго продлить его жизнь, чтобы дать возможность родственникам попрощаться. В пятнадцать часов тридцать пять минут на флагштоке Зимнего дворца спустили императорский штандарт — царя не стало.
Современники рассказывали: накануне перемещения останков из Зимнего дворца в Петропавловский собор Долгорукова остригла свои длинные волосы и венком вложила их в руки покойного. Вдова поднялась по ступенькам катафалка, опустилась на колени, припала к телу, сорвала красную вуаль с лица императора и долгими поцелуями покрыла лоб и щёки.
В первые дни после похорон Александра Николаевича никто не знал, что делать с ней. Долгорукова была вдовой — но не императрицей. Матерью его младших детей — но не членом императорской фамилии.
В завещании Александр Второй оставил ей столько же, сколько каждому из своих сыновей от первого брака, но наследники не собирались исполнять его волю без боя.
Романовы ненавидели Екатерину задолго до рокового дня. В 1865 году шестнадцатилетняя княжна появилась при дворе как фрейлина императрицы Марии Александровны. Императрица тяжело болела: худая, серая, с вечным кашлем.
А этажом ниже император устроил тайную квартиру для своей «душечки Кати». Между покоями царя и Долгоруковой провели потайную лестницу. Придворные шептались, сыновья императора — цесаревичи Александр, Владимир, Сергей — заходили к матери и видели её заплаканные глаза. Они знали, что отец уходит к любовнице каждый вечер, и не могли ничего сделать.
В 1880 году Мария Александровна умерла. Через сорок дней Александр Второй обвенчался с Долгоруковой в походной церкви Царского Села. Она начала уговаривать царя на эту свадьбу чуть ли не у гроба императрицы, Александр, опасавшийся, что одно из новых покушений на него может быть удачным, а дети Долгоруковой так и останутся незаконнорожденными, согласился.
Это был вызов не просто семье — всему обществу. Цесаревич Александр, узнав о венчании отца от посторонних, сказал: «Она не будет править Россией. Мы этого не допустим». И не допустил.
Теперь, когда родителя не стало, новый император смотрел на женщину, которую считал косвенно виновной в несчастье и смерти матери. Сын помнил, как мать плакала в подушку, как отец не заходил к ней месяцами. Помнил он и тяжёлый запах духов Долгоруковой, который пропитал коридоры Зимнего так, что не выветрился даже спустя недели после смерти отца.
Сын отказал мачехе в аудиенции, заставил покинуть апартаменты в Зимнем дворце. Морганатическую вдову переселили в малый Мраморный дворец — красивый, но не царский. А затем, в 1882 году, буквально вытолкали из страны, запретив пользоваться царскими комнатами на границе и указав, что она покидает Россию «как частное лицо».
Екатерина Михайловна пыталась наладить отношения с императорской фамилией. Её письма к Александру Третьему от апреля 1881 года начинались словами «Милый Саша», она подписывалась «любящая тебя Екатерина», просила разрешения переехать в Елагинский дворец, поздравляла с рождением сына, жаловалась на здоровье и уповала на «память нашего Ангела» — своего покойного мужа. Она верила, что Александр, как честный сын, исполнит волю отца — даст титулы, щедрое содержание, сохранит привилегии.
Но император не шёл на уступки. Тон писем Долгоруковой переменился. Двадцать шестого июня 1882 года, уже из-за границы, она написала Александру Третьему письмо, в котором впервые прозвучала угроза:
«Приказание Ваше… не может быть мною исполнено, так как я не вправе отказаться от прав, данных мне Вашим Отцом. Раз что Он на мне женился и называл меня как перед Вами, так и перед всеми своей женой, то после смерти Его я Его вдова, и этого переменить никто не может… Если Вы желаете, чтобы я не возвращалась в Россию, прошу Вас написать мне это прямо, а не прибегать к разным мелочным придиркам и шиканьям. Убедительно прошу Вас, из любви к Вашему Отцу, прочитать его завещание».
Это ещё не шантаж, скорее напоминание о существовании завещания и требование уважать волю покойного. Александр Третий понял намёк. Он знал, что у Екатерины Михайловны есть письма отца — откровенные, компрометирующие. В них покойный император называл себя её мужем перед Богом ещё при жизни законной императрицы, обсуждал их интимные свидания и тайны, а ещё — министров, планы войны.
У Александра III не было выбора. Он подарил Долгоруковой Мраморный дворец в Петербурге стоимостью в полтора-два миллиона рублей. Назначил ежегодное содержание: сто тысяч рублей лично ей и ещё сто тысяч на троих детей. Единовременно она получила около трёх миллионов рублей, которые Александр Второй успел положить на её счёт ещё при жизни, — точная сумма составляла 3 302 910 золотых рублей.
Этого женщине показалось мало. Долгорукова осталась в Ницце, где вела роскошную жизнь. Письма к императору не прекращались. Долгорукова требовала увеличить выплаты, признать её сына Георгия «принцем императорской крови», вернуть драгоценности, которые «забыли» выдать. Граф Сергей Шереметев, близкий ко двору, вспоминал: «Она шантажировала всю семью открыто. Её метод был прост: "Дайте мне то-то, или я опубликую письма". Она знала цену своему молчанию».
Особенно активна Долгорукова стала при Николае Втором, внуке своего царственного супруга. В 1900 году она принялась бомбардировать Министерство императорского двора просьбами о дополнительных деньгах: жаловалась на «бедственное и почти нищенское существование» — при том, что на её счетах лежали миллионы. Ненасытной вдове добавили ещё сто тысяч рублей ежегодно и положили на счёт миллион с условием, что она не будет его трогать, а будет жить на проценты.
В 1908 году Долгорукова заявила, что Александр Второй якобы обещал ей ещё три миллиона рублей, и потребовала найти подтверждение в императорских архивах. В Зимнем дворце и Гатчине перерыли все бумаги. Заведующий императорскими библиотеками Щеглов после тщательной проверки доложил: никаких документов об обещании трёх миллионов не существует. Махинация не удалась, но женщина не успокоилась.
В 1909 году Екатерина Михайловна умудрилась заложить Мраморный дворец одновременно в двух местах: в банке под беспроцентную ссуду в двести тысяч рублей и частному кредитору. Дворец в итоге пошёл с молотка.
Фрейлина Анна Тютчева оставила запись: «Она не просто жадна — она одержима деньгами. Я видела, как она торговалась за каждую безделушку из вещей покойного императора, даже за его походный туалетный прибор. При этом она говорит о своей "великой любви" — но любовь не считает гроши».
Николай Второй в своём дневнике записал сухо: «Княгиня Юрьевская снова просит денег. Отказать нельзя — слишком много знает. Грустно, что память деда стала предметом торга».
Сын её, Георгий Александрович Юрьевский, родившийся 12 мая 1872 года, вёл расточительную жизнь, копил долги, и мать постоянно выбивала для него деньги из казны. В 1900 году он женился на графине Александре фон Зарнекау, и Екатерина Михайловна потребовала от Николая Второго двести тысяч на «устройство хозяйства» — дали сто пятьдесят. Брак оказался неудачным, в 1908 году последовал развод. Георгий умер 13 сентября 1913 года в Марбурге, в возрасте сорока одного года.
После революции выплаты прекратились сами собой — платить стало некому. Светлейшая княгиня Юрьевская доживала в Ницце, на собственной вилле «Жорж», названной в честь умершего сына. В 1922 году её не стало.
В некрологах писали, что под конец жизни она прославилась не как морганатическая жена русского императора, а как человек, заботившийся о бездомных животных и добившийся устройства специального водоёма, где собаки и кошки могли напиться в жару.
В бумагах Долгоруковой нашли десятки неотправленных писем к Николаю Второму. С требованиями, с благодарностью не было ни единого. В той же папке нашли и письма Александра Второго. Екатерина Михайловна не опубликовала ни строчки.
Дочь императора Александра II и княгини Юрьевской Ольга Александровна в мемуарах пыталась защитить мать: «Она боролась за наше будущее. Враги называли это жадностью. Но если бы она не была жадной, мы бы умерли с голода в какой-нибудь сырой квартире, забытые двором».
Современники называли это иначе. Княгиня Юрьевская пережила всех, кто ей платил. Те из Романовых, кто уцелел в годы революции и оказался в эмиграции, о Долгоруковой предпочитали не помнить.
Спасибо за лайки!