— Тужьтесь, ваше высочество! — голос придворной акушерки Адрианы Шаар дрожал от напряжения. Еще бы, долгожданные роды жены наследника престола. — Еще, тужьтесь!
Свечи в опочивальне Летнего дворца Елизаветы Петровны оплывали, и их неровный свет метался по лицам. За окнами опускалась непроглядная петербургская осень, но здесь, внутри, воздух раскалился до предела. Великая княгиня Екатерина Алексеевна, которой шел двадцать шестой год, металась на постели, вцепившись в подушку так, что побелели костяшки пальцев, на ее лбу выступила липкая испарина.
— Не могу… — выдохнула Екатерина, и в этом шепоте слышалась не только физическая мука, но и страх. Она знала: за дверью ждет императрица Елизавета Петровна, которая не спит вторые сутки, которые жена Петра Федоровича не может разродиться, она каждые полчаса шлет фрейлин с вопросом: «Готово ли?»
— Ждали столько лет, когда она понесет, теперь ждем, когда разродится, беда с этими немками, — императрица то раздражалась, то принималась истово молиться за мать и дитя, которое не спешит прийти в мир, не забывая упоминать, чтобы благополучно родился младенец пола мужеского — трону наследник, династии — продолжение.
В соседних покоях, куда доносился приглушённый гул голосов, тоже никто не спал. Фрейлины перешёптывались, камер-юнкеры передавали друг другу тревожные слухи. Говорили, будто великая княгиня носит не одного, а двух младенцев. Если так, шептались, быть смуте — двойня всегда путает династические расчёты.
Когда под утро двадцатого сентября 1754 года раздался первый крик младенца, измученная роженица успела лишь мельком увидеть розовое сморщенное личико. В суматохе кто-то из прислуги шепнул другой, что на свет явились двое. Акушерка Шаар, которую потом долго допрашивали, клялась, что ребенок был один. Но легенда уже жила своей жизнью.
Мальчика нарекли Павлом. Императрица Елизавета, не доверяя матери, тут же забрала наследника к себе. Екатерина, обессиленная, осталась одна в пропитанной потом постели, слушая, как затихают шаги уносящих ребенка слуг. Екатерина писала потом, что чувствовала себя брошенной и ненужной и сильно страдала после тяжелых родов, а двор праздновал…
С этого момента началась история, которая спустя полвека всколыхнет Сибирь и заставит императорскую канцелярию всерьез разбираться с бродягой, назвавшимся братом убитого императора.
«Апоплексический удар табакеркой по голове»
Прошло сорок шесть лет. Тот самый младенец, выросший в тени матери, которая так и не полюбила его, и не уступила сыну принадлежавший ему по праву трон до своей кончины, стал императором Павлом I. Недолгим и суматошным было его царствование.
В ночь с одиннадцатого на двенадцатое марта 1801 года в Михайловском замке, который Павел строил как неприступную крепость на месте бывшего Летнего дворца Елизаветы, в спальню Павла ворвались заговорщики. Император не смог спрятаться: тайное убежище, устроенное на такой случай, открывалось нажатием каблука, но мягкие ночные туфли с задачей не справились.
Свидетели рассказывали разное: одни — что императора ударили табакеркой в висок, другие — что задушили офицерским шарфом, третьи — что он в одной рубашке, метался по комнате, пытаясь защититься маленькой походной чернильницей.
Когда всё было кончено, в Петербурге огласили манифест за подписью нового императора Александра I. В нём говорилось, что государь Павел Петрович «скоропостижно скончался от апоплексического удара».
В народе не поверили. Слишком многие видели, как накануне император был здоров и полон сил. По стране поползли слухи. Самый стойкий из них — о том, что Павел не умер, что заговорщики по ошибке или с умыслом убили не того, что настоящий император спасся и скрылся. Где? Да где же, страна у нас огромная, хоть бы и в Сибири!
Если бы это было просто народное суеверие, которых во все времена ходило превеликое множество, история бы этим и ограничилась. Но спустя двадцать с лишним лет возникло письмо, которое заставило чиновников отложить все дела.
«Тайный знак»
В канцелярию Красноярска в начале 1820-х годов поступило послание от местного мещанина по фамилии Старцев, человека небогатого и незнатного, но впечатлительного и за державу болеющего.
Старцев сообщал о необыкновенном человеке, объявившемся в городе. Бродяга, мужик неопределённых занятий, скитался по улицам, ночевал где придётся, а внешность его была такова, что любой, кто видел покойного императора, сразу бы узнал его.
«Лицом, станом и всею осанкою он есть точное подобие государя Павла Петровича, — выводил мещанин старательным почерком, — и имеет на груди знак, крест, какой может быть только у особ императорской фамилии».
Этот крест — главная загадка. Старцев не уточнял, что это был за знак: то ли нательный крест особой работы, то ли родимое пятно, похожее на крест, то ли татуировка. Но для простого человека обычный нательный крест не мог быть доказательством царского происхождения. Скорее всего, мужик сам показывал что-то такое, что заставило окружающих верить в его исключительность.
Мещанин был человеком совестливым, он просил императора взглянуть на этого человека и, если тот будет узнан, «принять его в своё царское семейство». Старцев жаловался, что красноярская полиция притесняет бродягу, таскает в участок, допрашивает, просил защиты для несчастного.
Письмо могло бы затеряться в ворохе доносов и прошений, которых в императорскую канцелярию приходило великое множество, но чиновников заинтриговало описание внешности и упоминание тайного знака. К тому же в Петербурге ещё помнили Павла, облик его действительно был весьма примечательным.
Особое поручение
В Красноярск отправили чиновника по особым поручениям. Прибыв на место, он нашёл бродягу, о котором писал Старцев. Кандидат в «цари» жил в нищете, перебивался подаянием, но держался с достоинством, которое резко контрастировало с его лохмотьями. Полицейские, по словам местных жителей, бить его боялись, но постоянно таскали в участок, требуя назваться. И каждый раз бродяга терпеливо объяснял:
— Я не Павел Петрович. Павел Петрович — брат мой. А я — Афанасий Петрович.
Это была уже не просто самозванная претензия на роль императора, это была стройная легенда. Брат-близнец, которого тайно вынесли из дворца в ту самую сентябрьскую ночь 1754 года? Оставим за рамками необычное для царей Романовых и великих князей династии имя.
Осмотрев бродягу, чиновник был вынужден признать: сходство было разительным. Полицейские тоже видели это сходство, потому и не слишком усердствовали с «притеснениями» — мало ли, вдруг и правда брат императора?
Чиновник был человеком рациональным. Он не поверил в близнеца ни на минуту, но в своём докладе в Петербург вынужден был подтвердить: внешность у мужика действительно «павловская», и по стране он ходит с упорной легендой о своём царственном происхождении.
Крепость
Ответ из столицы пришёл быстро: мещанина Старцева и бродягу, называвшего себя Афанасием Петровичем, предписывалось доставить в Петербург.
Путь из Красноярска до столицы в те годы занимал не одну неделю. Когда охраняемый обоз прибыл в столицу, бродягу и мещанина ждала Петропавловская крепость — та самая, где томились государственные преступники и всяческие самозванцы.
Семь месяцев они провели в казематах. На допросах им «объяснили», что никакого брата-близнеца у Павла I не было, что Екатерина II в своих мемуарах, которые уже стали доступны в списках, не упоминала о двойне, что всё это — выдумка, что никаких тайных «крестов» на теле императорских особ не существует и что болтать такое — значит покушаться на честь императорской фамилии.
Чем закончилась история бродяги и Старцева, точно неизвестно. Скорее всего, их после семимесячного заключения отпустили, пригрозив, что если они ещё раз заикнутся о царском близнеце, то отправятся в родную Сибирь уже в качестве каторжников. Старцев вернулся в Красноярск и больше никогда не писал писем в императорскую канцелярию. Бродяга исчез на просторах огромной страны. Но история не закончилась.
Деревня Котлы
Дальше легенда обросла такими подробностями, которых не было ни в письме Старцева, ни в докладе чиновника, ни в розыскном деле столичных следователей.
Якобы Екатерина II действительно родила близнецов. И одного из них — того самого Афанасия — отдали на воспитание чухонской семье в деревню Котлы под Ораниенбаумом, на северо-западной оконечности Ижорской возвышенности, где императорская семья имела загородную резиденцию.
Деревня эта была древней. Впервые она упоминается ещё в Переписной оброчной книге Водской пятины 1499–1500 годов. Исконные жители — водь, финно-угорский народ, который в народе и называли чухонцами.
Самое любопытное — церкви Котлов. Православный храм во имя Николая Чудотворца стоял здесь ещё до 1500 года, а с 1624 года рядом существовала лютеранская община — одна из старейших в Ингерманландии.
В 1759 году, через пять лет после тяжелых родов Екатерины Алексеевны, в селе построили деревянную лютеранскую кирху во имя святого Иоанна. Прихожанами её были ингерманландские финны, эстонцы, немцы — те самые чухонцы, которым, мол, и отдали на воспитание второго рожденного младенца.
Легенда утверждала: чухонцев вместе с ребёнком выслали на Камчатку, а деревню Котлы сравняли с землёй и место распахали, чтобы никто никогда не нашёл никаких следов существования близнеца Павла Петровича.
Деревня Котлы существует и сегодня! Она расположена в Кингисеппском районе Ленинградской области, на высоком берегу Сойкинской возвышенности, лютеранская кирха, построенная в 1759 году, простояла до 1937 года, когда её закрыли, а здание передали под клуб. В 1944 году кирха была уничтожена отступавшими немецкими войсками.
Почему народ хотел верить
Мой рассказ не только любовь к тайнам, но и про глубокое народное ощущение несправедливости. Павел I, при всей противоречивости его правления, для простого народа был «мучеником», царём, которого убили дворяне за то, что он пытался облегчить участь крестьян.
За четыре года своего царствования он ограничил барщину тремя днями в неделю, запретил продавать крепостных без земли, открыл ремесленные училища. Дворянство этого ему не простило.
Появление «брата» или двойника — это народная попытка воскресить справедливость, ведь если настоящий царь не умер, если он где-то бродит или у него есть брат, значит, династия не прервалась, значит, правда ещё восторжествует. Бродяга в Красноярске, со своим «крестом на груди», был для простых людей не самозванцем, а символом надежды.
История мещанина Старцева, который пожалел несчастного мужика и написал императору, тоже деталь, которая многое говорит о русском человеке того времени. Старцев не был авантюристом, не просил денег. Он ходатайствовал «принять в царское семейство» — восстановить справедливость. Верил мещанин, что делает доброе дело.
Легенда о брате-близнеце Павла I пережила и сибирского бродягу, и Старцева, и Александра I, и династию Романовых. Иногда мифы живут дольше самой документально подтвержденной правды.
Спасибо за лайки!