В восьмидесятые, когда страна ещё бодро рапортовала об успехах, а в магазинах уже начинало потихоньку шуршать целлофановыми пакетами предчувствие дефицита, в одной отдельно взятой московской квартире в Перово вызревала драма. Впрочем, если честно, драма-то была так себе, уровня районного драмкружка, но для её главного действующего лица — пацана лет двенадцати по имени Серёга Корзухин — она была самой что ни на есть настоящей.
Серёга был обычным советским школьником. Не то чтобы двоечник, но и до отличника ему было как пешком до Владивостока. Учился он ровно настолько, чтобы родители особенно не цеплялись, а учителя не вызывали в школу с формулировкой «ваш сын — позор класса». Цели в жизни у него не было, если не считать целью ежедневный план: утром слинять из дома пораньше, в школе отсидеть положенное, вечером погонять с пацанами во дворе мяч или, если повезёт, залипнуть перед телевизором, когда там про индейцев показывали.
И вот в этой безмятежной жизни, как гром среди ясного неба, появился ОН. В педагогике это называется «положительный пример», а по-человечески — заноза в заднице, которую тебе лично загоняют под кожу собственные родители.
Явление это всегда происходит по одному и тому же сценарию, будто утверждённому на заседании парткома. Наступает выходной. Родители, отоспавшись за трудовую неделю, вдруг вспоминают, что у них есть ребёнок, которого вроде бы положено не только кормить, но и воспитывать. В будни на это просто нет сил, а в субботу — сам Бог велел.
Вот и в ту субботу мать Сережи, Людмила, работавшая нормировщицей на заводе, допивала свой чай с лимоном. Она сидела на кухне и в её взгляде появилась опасная задумчивость, которую Серёга за годы жизни научился чуять за версту. Отец читал «Советский спорт» и время от времени крякал, обсуждая про себя неудачи «Спартака». И тут мать заговорила. Голосом мечтательным, даже немного печальным:
— А знаешь, Сергей, — начала она, не отрывая взгляда от чашки с чаем, — мне тут вчера тетя Нина звонила. Ну, с работы моей, помнишь её?
Серёга судорожно начал перебирать в памяти маминых коллег. Тетя Нина... Нина Ивановна... Это та, что с усами? Или та, что вечно жалуется на давление? Пока он мучительно соображал, мать нанесла коронный удар.
— У неё племянник есть, Стасик. В параллельном с тобой классе учится, в «Б». Так вот, этот Стасик на городской олимпиаде по математике третье место занял. Представляешь? А всего-то в седьмом классе.
Сережи поморщился.
— Ну мам, — протянул он, пытаясь придумать контраргумент. — Подумаешь, математика. Я вон по физ-ре нормально...
— По физ-ре, — перебила мать, и её голос дрогнул от праведного гнева. — А Стасик, между прочим, ещё и на скрипке в музыкалке играет. И по английскому у него пять. А ты свой английский... «Май нейм из Вова» — и то с ошибками.
Отец, не поднимая головы от газеты, хмыкнул в усы, что означало полное и безоговорочное согласие с матерью. Серёга был повержен. Стасик из параллельного «Б» материализовался из небытия и начал свою победную поступь по жизни Сергея Корзухина.
С этого дня имя Стасика стало примером в их семье. Он был вездесущ и всеведущ. Получил Серёга тройку за диктант — «А вот Стасик, говорят, пишет без единой ошибки!». Порвал штаны, лазая по гаражам — «Стасик за своей одеждой следит, не то что некоторые». Отпросился гулять — «Стасик дома сидит, книжки умные читает, а не шляется где попало».
Самое обидное, что Серёга даже не знал этого Стасика в лицо. Тот был эфемерным существом, математически-музыкальным идеалом, призраком, который жил по ту сторону реальности. А Серёга был обычным пацаном, который как-то забыл сменку, и дежурные его не пускали в школу, из-за чего он с чистой совестью прогулял уроки и досиживал в раздевалке. А когда мать узнала, она тут же произнесла:
— Вот Стасик, никогда ничего не забывает. У него голова на месте, в отличие от некоторых
Серёга скрипел зубами. Он пробовал бунтовать, доказывать, что тоже чего-то стоит. Однажды притащил домой грамоту за третье место в школьном кроссе. Мать посмотрела на грамоту, потом на него и выдала:
— Ну, бегать-то и дурак умеет. А ты бы лучше, как Стасик, за инструмент сел. Вон, у соседей пианино есть, могли бы договориться...
Пианино у соседей было расстроено и стояло заваленное хламом, но это были уже детали.
Шли годы. Серёга взрослел, и у него, как у любого нормального человека, сформировалась чёткая дихотомия. Либо ты пытаешься допрыгнуть до дурацкой планки, которую поставила мать, и становишься неврастеником, который вечно недоволен собой. Либо ты забиваешь на всё и плывёшь по течению, превращаясь в философа, которому плевать на чужие стандарты. Серёга, сам того не осознавая, выбрал второе. Он философски относился к своим тройкам, к замечаниям в дневнике, и даже к тому, что после школы пошёл не в институт, а в ПТУ. Жизнь текла своим чередом.
Но мать не сдавалась. Даже когда Серёге стукнуло двадцать два, и он уже сам мог кого угодно воспитать, она периодически доставала из рукава свой главный козырь.
— А вот Стасик, — говорила она за семейным ужином, — в МГУ поступил. На мехмат. Аспирантуру, говорят, закончил. Умница какой!
Серёга только хмыкал в ответ, наливая себе компот. Его философия позволяла ему не обращать на это внимания. Но где-то в глубине души, в самом тёмном её уголке, копилась обида. Ну сколько можно? Ведь прошло уже больше десяти лет! Этот Стасик давно стал не просто племянником маминой коллеги, а символом какой-то несправедливости мира.
И тут случилось то, что Серёга потом называл «часом расплаты». Он уже работал на заводе, вместе с отцом. Как-то раз, в обеденный перерыв, они с ребятами из цеха курили в «курилке» — закутке за трансформаторной будкой. Разговор зашёл о школе, об училках, о том, кто кем стал. И тут Васька Локтев, с которым они в одном дворе выросли и который работал в соседнем цехе, говорит:
— А пацана нашего, из параллельного, Стаса Самохина, помните? Ботаник такой, в очках, всегда с портфелем?
У Серёги сердце ёкнуло. Он даже не сразу понял, что речь именно о НЁМ. О Стасике.
— Ну, — осторожно сказал Сергей, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Так он, говорят, влип по полной, — Васька аж заржал, поперхнувшись дымом. — На выпускном, ну или сразу после, того... В общем, заделал он девчонке пузо. Из нашего класса, кстати, Ирке Смирновой. Она хоть и отличница была, а дура дурой. Она залетела. А он, Самохин этот, умник хренов, жениться не хотел, ныл, что ему карьеру строить надо, мать его. Но её предки серьезные люди. Отец в военторге работает, — Васька многозначительно покрутил пальцами. — Стасику быстро объяснили, где раки зимуют. В общем, женили. Счас сопли на кулак наматывает, пока Ирка на работу ходит. Аспирант хренов.
Серёжа замер. Информация переваривалась в мозгу, вызывая эффект разорвавшейся бомбы. Идеальный Стасик, мамин Стасик, который мыл посуду, играл на скрипке и носил сменку в опрятном пакетике, — этот Стасик обрюхатил одноклассницу на выпускном? Да это же победа! Это триумф! Это тот самый момент, ради которого стоило жить!
Серёга даже не стал дожидаться конца перекура. Он рванул с завода, сославшись на плохое самочувствие, сел в электричку и поехал к матери на Перово. Всю дорогу прокручивал в голове сцену своего торжества. Он представит это так, как надо. Он размажет этого Стасика по стенке кухни. Он реабилитирует своё потерянное детство, все унижения, все эти «а вот Стасик...».
Он влетел в квартиру, даже не разувшись. Мать была на кухне, чистила картошку.
— Мама! — выпалил он с порога, тяжело дыша. — Я всё знаю!
Женщина даже не обернулась, продолжая сосредоточенно снимать шкурку с клубня.
— Чего ты орёшь, как резаный? — спокойно спросила она.
— Я про твоего Стасика! Про твой идеал фигов! — Серёга стоял посреди кухни, размахивая руками, как заправский оратор. — Про этого, мать его, музыканта и математика! Ну так вот, знай! Он на выпускном переспал с девчонкой и заделал ей ребёнка! Женили его! Вот твой идеальный Стасик!
Серёга выпалил это и замер, ожидая реакции. Он ждал, что мама схватится за сердце. Или заплачет от разочарования в кумире. Или, на худой конец, признает, что была неправа все эти годы, что её сын хоть и не идеал, зато уж точно лучше Стасика.
Мать дёрнула плечом, потом медленно повернулась.
— Ну и что? — сказала она.
— В смысле «что»? — опешил Серёга. План рушился на глазах. — Ты не поняла? Он ребёнка сделал! Внебрачного! Он же... он же...
— Во-первых, — перебила мать спокойно и твёрдо, — не внебрачного. Женили — значит, теперь законный брак. Ребёнок законный. А во-вторых, — она тяжело вздохнула и, глядя мимо него, в окно, продолжила: — Вот у его мамы уже внучка есть. Представляешь? Внучка! Тетя Нина мне вчера звонила, хвасталась. Пухленькая такая, с глазами как у Стасика.
Серёга почувствовал, как пол уходит у него из-под ног. Что-то пошло не так.
— А у меня, — продолжала мать всё тем же убийственно-спокойным тоном, — у меня нет внука. И, видимо, уже не будет. Тебе двадцать пять лет, Сергей. Ты на заводе работаешь, с пацанами пиво пьешь, дома почти не бываешь. Девушки у тебя нет. Ничего нет. Один велосипед твой старый. А Стасик хоть и женился рано, а человеком стал. Семьянином.
У Серёги отвисла челюсть. Он хотел возразить, сказать, что ещё не вечер, что он нагуляется ещё, что вообще-то он пришёл её обрадовать, а она... Но мать уже отвернулась к картошке.
— Ладно, иди давай. Не мешай. Ужин готовить надо, — бросила она через плечо.
Серёжа постоял ещё минуту, глядя на её ссутулившуюся спину. Потом развернулся и на негнущихся ногах вышел из кухни. В коридоре он сел на табуретку, снимая свои грязные ботинки.
Зато он стал философом. Настоящим. Горьким и прозревшим. Он понял главную истину: в этой игре нельзя выиграть. Потому что правила всегда меняются. Пока ты бежишь за призраком идеального мальчика, призрак этот уже обзавёлся женой, ребёнком и коляской, а ты всё ещё бежишь, но на финише тебя ждёт мама с новым вопросом: «А где внуки?».
Серёга тяжело вздохнул и побрёл на кухню. Картошка, так картошка. Философы тоже есть хотят.
***
Прошло ещё несколько лет. Сергей женился. Случайно, как всё в его жизни. На Люсе из соседнего подъезда, которая работала продавщицей в «Овощи-фрукты». Люся была девка простая, без закидонов. Она не пилила его за то, что он не Стасик, потому что про Стасика ничего не знала, да и знать не хотела. Ей нужно было, чтобы муж приносил зарплату, забивал гвозди и не шастал по ночам. Свадьбу сыграли скромную, посидели в кафе «Восток».
Мама Сергея на свадьбе прослезилась и, чокаясь с будущей невесткой, прошептала: «Люсенька, ты уж его воспитывай, а то он у меня разгильдяй». Но в глазах её уже не было той прежней тоски.
А потом, примерно через год, Люся родила девочку. Назвали Алёнкой. Серёга, когда ему в роддоме показали сморщенный красный свёрток, испытал странное чувство. Вроде и радость, а вроде и дикий испуг: «Господи, и это моё? А что я с этим делать буду?».
Первые месяцы Алёнка орала, Люся не высыпалась и грызла Серёгу. Он тоже не высыпался и злился на весь белый свет. Потом стало легче. Алёнка начала улыбаться, потом сидеть, ползать. И в один из вечеров, когда Серёжа, уставший после смены, отдыхал на диване, а Люся укладывала дочь спать, в дверь позвонили.
На пороге стояла мама. С большим кульком, из которого торчало горлышко бутылки советского шампанского.
— О, мам, проходи, — удивился Серёжа. — А чего это ты? Случилось что?
Людмила прошла на кухню, поставила кулёк на стол, оглядела грязную посуду в раковине, пригоревшую кашу на плите.
— Случилось, — сказала она, усаживаясь на табурет. — Нина Ивановна вчера звонила.
Серёга аж поперхнулся чаем. Опять?! Неужели этот кошмар никогда не кончится? Он со злостью уставился на мать.
— И чего ей надо? — мрачно спросил он. — Стасик, небось, Нобелевскую премию получил? Или сразу две?
Мама посмотрела на него странным взглядом. Каким-то... растерянным, что ли?
— Нет, — сказала она тихо. — Стасик... того. Развёлся. Ира, жена его, говорят, с каким-то военным спуталась, из ГСВГ, и уехала с ним в Германию. А Стасику ребёнка оставила. А он, Стасик-то, говорят, запил. С работы его попёрли. Аспирантуру бросил. Живёт с матерью своей и дочку воспитывает. А дочка, говорят, вся в мать пошла — неуправляемая совсем. В садике дерется, кошку мучает. В общем, не ребёнок, а наказание.
Сергей слушал и не верил своим ушам. Идеальный Стасик, который был для него кошмаром всего детства, теперь сидит без работы, пьёт горькую и воспитывает маленькую фурию, которая мучает кошек? В голове не укладывалось.
— Ну... — начал он, не зная, что сказать. — Сочувствую, конечно.
Мама вздохнула и полезла в кулёк. Достала бутылку шампанского, колбасу «Докторскую», банку шпрот и коробку конфет.
— Давай, — сказала она. — Отметим.
— Чего отмечать-то? — не понял Серёга.
— А то, — сказала мама, открывая шампанское. Пробка выстрелила в потолок. — Что у тебя, Серёжа, дочка растёт. И отец ты, в общем... — она запнулась, подбирая слово. — Нормальный. Работаешь, не пьёшь. Это, знаешь ли, дорогого стоит.
Серёжа смотрел на мать и видел, как у неё дрожат губы. Впервые в жизни он видел её такой. Она что, гордится им?
В этот момент из комнаты раздался тоненький плач. Проснулась Алёнка. Люся завозилась, зашлёпала босыми ногами.
— Сейчас, — сказал Серёга, вставая. — Люсю позову.
Он пошёл за женой и на ходу подумал: а ведь и правда, философом он стал только сейчас. Потому что только сейчас понял, что все эти годы они соревновались с призраком, бежали наперегонки с тенью. И приз, оказывается, был совсем не там, где они его искали. Он вонял подгузниками, требовал денег и орал по ночам. Но это был ЕГО приз. И он был куда реальнее, чем все олимпиады Стасика вместе взятые.