Десятое письмо с Севера Вера ждала особенно. После истории Ивана Степановича о поездке в Воркуту, после страшного известия о смерти Елизаветы (или не смерти — слухи ведь ходили), она всё время думала о Кате. О маленькой девочке, которая росла сиротой при живых родителях. Которая никогда не знала ни отца, ни матери. Которая рисовала картинки и подписывала их «маме Вере».
Письмо пришло от Александры Фёдоровны. И было оно самым длинным из всех — несколько тетрадных листов, исписанных мелким аккуратным почерком.
«Дорогая Вера Александровна! — начиналось письмо. — Решила я написать вам про Катю. Про то, как она живёт, как растёт, что думает. Вы про неё спрашивали, и я понимаю: вам это важно. Да и мне самой хочется рассказать. Потому что Катя — это наша общая радость и наша общая боль».
Вера устроилась поудобнее, налила чай и начала читать.
«Когда Елизавету забрали, Кате было всего два года. Крошечная совсем, худенькая, глаза огромные. Мы не знали, что делать. Детей у неё никого — ни бабушек, ни дедушек. Отец погиб, мать увезли. Оставить сиротой? Но у нас в посёлке так не принято. Свои не бросают. Иван Степанович сказал: "Будем растить всем миром". Так и повелось».
Вера представила эту картину. Маленький северный посёлок, только что переживший оккупацию, голодные, измученные люди — и они решают растить чужого ребёнка вместе. Потому что свои не бросают.
«Первое время Катя жила у меня. Я тогда одна была, мужа потеряла, детей Бог не дал. Думала, хоть так материнство узнаю. Но и другие помогали. Иван Степанович дрова колол, рыбу приносил. Егор Фомич книжки читал ей, хоть она и маленькая была. Соседи кто молоком поделятся, кто хлеба кусок принесёт. Всем миром и выходили».
Александра писала дальше, и каждая строчка дышала теплом.
«Катя росла девочкой тихой, задумчивой. В мать пошла — та тоже молчаливая была, всё думала о чём-то. Рано научилась читать — Егор Фомич занимался с ней. В четыре года уже буквы знала, в пять — по слогам читала. Он говорил: "У неё способности. Надо учить". А где учить? Школа у нас одна, учителей нет. Но Егор Фомич сам занимался, как мог. И литературу ей читал, и историю рассказывал. Она у него любимица была».
Вера вспомнила старого доцента, потерявшего свою дочь в блокаду. Наверное, в Кате он видел ту, кого не смог спасти. Наверное, занятия с ней были для него утешением.
«А ещё Катя рисовать любит. Это от матери. У Елизаветы тетрадки были с рисунками — она до войны хорошо рисовала. Катя те тетрадки нашла, когда подросла, и стала тоже пробовать. Я ей карандаши купила, бумаги дала. Она рисует всё время — дом наш, море, нас всех. И вас нарисовала, помните? Я то письмо отправила, она очень ждала ответа. Когда ваше письмо пришло, она его к сердцу прижимала и спать с ним легла».
У Веры защипало в глазах. Девочка, у которой нет матери, спит с её письмом. Прижимает к сердцу. Ждёт.
«Про родителей своих Катя знает мало. Мы долго не говорили — маленькая была. А как подросла, стали потихоньку рассказывать. Что мама была учительницей, добрая, красивая. Что папа был финским офицером, но хорошим, наших спасал. Что они любили друг друга и её, Катю, очень ждали. Она слушает и молчит. Только глаза большие становятся. А потом спрашивает: "А почему они меня бросили?" И тут я плачу, Вера Александровна. Потому что не знаю, что отвечать».
Вера вытерла слёзы. Как объяснить ребёнку, что родителей убили? Что маму забрали люди в штатском и сгноили в лагере? Что отца расстреляли на пороге собственного дома? Как сказать это маленькой девочке?
«Мы говорим: не бросили, милая. Их убили. Война была, страшное время. Они не хотели тебя оставлять, так получилось. А она: "А мама Вера меня не бросит?" И смотрит так, что сердце разрывается. Я говорю: "Не бросит. Она добрая, она приедет". И она верит. Каждый день спрашивает: "А мама Вера скоро приедет?" Я говорю: "Скоро". А сама не знаю, когда. Вы уж простите, что я ей обещаю, не спросив вас. Но нельзя иначе. Она ждать должна. Без надежды нельзя».
Вера встала, подошла к стене, где висел Катин рисунок. Девочка с огромными глазами, лучистое солнце, деревянный дом. «Мама Вера, приезжайте к нам». И подпись корявыми буквами.
— Я приеду, — сказала она вслух. — Обязательно приеду.
Она вернулась к столу и продолжила читать.
«Катя сейчас в школу ходит, во второй класс. Учится хорошо, старается. Учительница её хвалит, говорит, способная. Особенно литературу любит — Егор Фомич не зря занимался. Сама уже много книг прочитала, которые вы прислали. "Каштанку" всю сама осилила, представляете? В семь лет. Прибежала ко мне, кричит: "Я прочитала! Всю сама!" И смеётся. Я тоже смеюсь, а сама плачу. Потому что Елизавета бы гордилась».
Вера улыбнулась сквозь слёзы. Каштанка. Её любимая книга в детстве. И девочка на Севере, которая читает её при свете керосиновой лампы, так же как она когда-то.
«А ещё у Кати есть тайна. Она мне рассказала по секрету. Она пишет письма маме. Не вам — своей настоящей маме, Елизавете. Каждый вечер перед сном садится и пишет в тетрадочку. Рассказывает, что случилось за день, что прочитала, что нарисовала. А потом тетрадочку под подушку кладёт. Говорит: "Мама ночью приходит и читает". Я не спорю. Пусть верит. Может, и правда приходит? Кто знает...»
Вера закрыла лицо руками. Эта девочка с её верой, с её тетрадочкой под подушкой, с её огромными глазами, ждущими маму, — она была сильнее всех взрослых. Сильнее своей трагедии. Сильнее войны.
«Вера Александровна, я вам всё это пишу не для того, чтобы вы жалели. А для того, чтобы вы знали: Катя вас очень ждёт. Вы для неё — надежда. Вы для неё — мама, хоть и не родная. Она ваши письма перечитывает, ваши книжки бережёт, ваш рисунок на стенке висит. Если бы вы знали, как она вас любит! И я боюсь: а вдруг вы не приедете? Вдруг у вас своя жизнь, свои дела? Она же не переживёт. Она и так уже столько потеряла».
Вера вскочила. Нет, нельзя так больше. Нужно ехать. Немедленно. Собрать вещи, взять билет и ехать. Увидеть эту девочку, обнять её, сказать, что она не одна.
Но здравый смысл остановил. Работа, деньги, билеты, дорога — всё это требовало времени. А главное — Лев обещал помочь с поисками Елизаветы. Если есть хоть малейший шанс, что она жива, нельзя уезжать, не попытавшись найти.
Вера взяла чистый лист и начала писать ответ. Сначала Кате — отдельное письмо, тёплое, ласковое, с обещанием скоро приехать и с рассказами о Москве. Потом Александре Фёдоровне.
«Дорогая Александра Фёдоровна! Спасибо вам за это письмо. Оно — самое важное. Я теперь знаю, что Катя — моя дочка. Не по крови, а по сердцу. Я сделаю всё, чтобы она была счастлива. И я обязательно приеду. Как только смогу — сразу приеду. А пока — передайте ей этот рисунок. Я сама нарисовала. Пусть знает, что я о ней думаю каждый день».
Вера достала чистый лист и нарисовала то, что умела — домик в Москве, своё окно, а в окне — женщина, которая машет рукой. И подпись: «Я жду тебя, Катенька. Скоро увидимся».
На следующий день она отправила письмо, а вечером пошла к Льву.
— Лева, я должна ехать.
— Куда?
— На Север. К Кате. Я не могу больше ждать.
Лев посмотрел на неё долгим взглядом, потом усмехнулся:
— А я думал, ты раньше сорвёшься. Держалась молодцом.
— Ты не понимаешь. Она там ждёт. Она спит с моими письмами.
— Понимаю, Вероника. Всё я понимаю. Но давай договоримся: ты подождёшь ещё немного. Мой знакомый из МВД обещал дать ответ через две недели. Если Елизавета жива — ты поедешь не только к Кате, но и к ней. Представляешь, что это будет?
Вера задумалась. Если Елизавета жива... Это будет чудо. Настоящее чудо. Ради этого можно подождать.
— Две недели, — сказала она. — Ровно две недели. Потом я еду, что бы ни случилось.
— Договорились.
Она вернулась домой и долго сидела у окна, глядя на звёзды. Где-то там, на Севере, спала маленькая девочка, положив под подушку тетрадочку с письмами к маме. И Вера пообещала себе: она сделает всё, чтобы у этой девочки была настоящая мама. Живая, тёплая, рядом.
Если вам откликнулась эта история — подпишитесь на канал "Сердце и Вопрос"! Ваша поддержка — как искра в ночи: она вдохновляет на новые главы, полные эмоций, сомнений, надежд и решений. Вместе мы ищем ответы — в её сердце и в своём.
❤️ Все главы произведения ищите здесь:
👉 https://dzen.ru/id/66fe4cc0303c8129ca464692