В 1843 году Жан-Мари Ксавье Мармье написал книгу «Путешествие в Швейцарию», где на нескольких страницах дал описание быта Шамони в середине XIX века. Я нашел эту книгу достаточно случайно – искал информацию про Горация Бенедикта де Соссюра, ученого, благодаря любознательности которого во многом и состоялись первые восхождения на Монблан. Еще в 1760 году, молодой Женевский профессор (ему было всего 20 лет на тот момент!) опубликовал в трех газетах долины Шамони объявление с обещанием крупной премии тому, кто сможет найти путь на Монблан. Сам он почти каждый год приезжал в Шамони, изучал растения, геологию, ледники. Для этого ходил в горы и восходил на разные пики, пытался достичь вершины Монблана, но безрезультатно.
В итоге путь на Монблан был найден только через 26 лет доктором Паккаром и «охотником за кристаллами» Жаком Бальма. Именно их восхождение 8 августа 1786 года стало Днем рождения альпинизма. В 1787 году де Соссюр вместе с командой из 18 (!) человек с Жаком Бальма в качестве главного проводника сам поднялся на Монблан, провести ряд измерений. Все же он, в первую очередь был ученым. А на дворе была Эпоха Просвещения – которой мы тоже можем сказать спасибо за развитие альпинизма!
Эти строчки о быте Шамони не будут важным дополнением антологии раннего альпинизма. Но как этнографический материал, они интересны. Тем более, что перевод уже сделан – не убирать же его в стол ))
Жан-Мари Ксавье Мармье
Путешествие в Швейцарию (издание 1843 г., стр. 90-99)
<…>
Несколько лет спустя ещё трое проводников предприняли то же путешествие <попытку восхождения на Монблан>, испытали те же неудобства и, сверх того, с огромным трудом противились непреодолимому желанию заснуть – такова была коварная сила разреженного воздуха. Один из них с совершенной серьёзностью заявил, что, если бы ему пришлось повторить этот поход, он взял бы с собой только зонтик и бутылку уксуса.
В свою очередь, Гораций Бенедикт де Соссюр (женевский натуралист и альпинист, вдохновитель покорения Монблана) попытался взойти на эту гору, которая, казалось, насмехалась над его желаниями и над выносливостью самых крепких людей. Он узнал, что двое охотников на серн поднялись по скалистым хребтам на высоту, на которой почти добрались до вершины Монблана. 12 сентября 1785 года он вышел в путь вместе с Марком Теодором Бурри (женевским художником и летописцем Альп), которого экспедиция увлекала не меньше, чем самого учёного. Заранее попросив проводников из Шамони сложить каменный приют у подножия Эгюй-дю-Гуте, они после пяти часов пути добрались до этого убежища и провели там ночь, на высоте около 2600 метров.
Соссюр созерцал открывшийся пейзаж с поэтическим чувством:
«Вечерний туман, – писал он, – подобно лёгкой вуали, смягчал яркость солнца. Полускрывая долины под ногами, этот туман образовал пурпурный пояс по всей западной части горизонта. На закате снега у подножия Монблана, залитые этим светом, представляли грандиозное и необычайное зрелище. По мере того, как пары опускались и сгущались, пояс сужался и разгорался ярче. В конце концов он стал казаться кроваво-красным, а небольшие облака над ним бросали свет такой силы, что казались пылающими звёздами или метеорами.
Позже, ночью, небо было совершенно ясным. Пар стлался только в долинах. Яркие звёзды, лишённые мерцания, бросали на горы слабый и бледный отсвет – достаточный, однако, чтобы различать силуэты и расстояния. Тишина этого огромного пространства подавляла. Его необъятность, умноженная моим воображением, внушала мне какой-то ужас. Мне казалось, что я один пережил Вселенную и вижу её труп, лежащий у меня под ногами».
На следующее утро, в шесть часов, Соссюр снова отправился в путь: пересёк скалистый хребет, затем ледяной вал, потом ещё один – и наконец достиг крутого гребня, покрытого мягким снегом. Один из самых решительных проводников, осмотрев этот проход, объявил его непроходимым. И вновь Монблан заставил отступить смертных, осмелившихся мечтать о его покорении.
Однако в следующем 1786 году гора сдалась – и не большому снаряжённому каравану, а двум простым жителям Шамони: проводнику Жаку Бальма и доктору Паккару. Они преодолели все ледяные валы, коварные трещины, ужасные пропасти и достигли вершины.
Для де Соссюра это был счастливый день. Проблема, мучившая его долгие годы, была решена: вершина Монблана достижима. 1 августа 1787 года он пошел в поход вместе с Бальма и семнадцатью проводниками, неся с собой физические приборы. Два дня спустя его желание исполнилось: отряд взошёл на высочайшую снежную вершину Европы.
Он сам написал об этом восхождении – с благородной и трогательной простотой описал усталость и страдания, трудности на каждом шагу, опасности всех видов. И честно признался в первом чувстве, охватившем его на вершине:
«Я не испытал того удовольствия, которое можно было себе представить. Самым острым и приятным для меня было то, что тревоги, столь долго меня терзавшие, наконец утихли. Но сама длительность борьбы и всё ещё болезненное воспоминание о ней вызывали у меня какое-то раздражение. В тот миг, когда я ступил на высшую точку, венчающую эту вершину, я растоптал её ногами с каким-то гневом».
Мгновение спустя он любовался огромной панорамой: по одну сторону – долины и озёра Швейцарии, Бернские Альпы; по другую – гряда Юры до самого Рале; на юге – Савойя и Италия до берегов Средиземного моря. У его ног теснились Эгюй-дю-Миди, де л'Аржентьер, дю Жеан. Над головой простиралось тёмно-синее небо, настолько прозрачное, что при ярком дневном свете он различал звёзды.
Соссюр сожалел, что так и не смог завершить намеченные наблюдения. Поднимаясь по последнему склону, он вынужден был останавливаться каждые пятнадцать-шестнадцать шагов, чтобы перевести дыхание. На плато, где проводники оставили его приборы, та же беда не отпускала. «В каждый момент, – писал он, – я был вынужден прерывать работу, чтобы сосредоточиться исключительно на дыхании. Барометр показывал всего шестнадцать дюймов (около 540 мм рт. ст. – почти вдвое ниже нормы). Плотность воздуха составляла едва ли половину от обычной, а учащённое дыхание ускоряло кровоток и повышало температуру тела у каждого».
Тем не менее сил хватило ещё на четыре с половиной часа – и лишь тогда начался спуск по тем же крутым склонам, через обрывы и глубокие трещины, по снежным мостам толщиной в несколько дюймов и мимо огромных снежных карнизов, готовых рухнуть от малейшего шума. На следующий день де Соссюр добрался до Шамони. Жена и дети встретили его с радостью, хотя провожали с болью в сердце.
5 августа де Соссюр достиг вершины Монблана, а уже 9 августа английский полковник шёл по его следам. С тех пор тот же подвиг совершили семьдесят англичан, двенадцать французов, несколько швейцарцев, один швед и несколько американцев. Восхождение осилили даже две женщины: молодая савойка Мари Паради и француженка Генриетта д'Анжевиль. Кроме того, в 1801 году граф Фернан де Буйе поднялся на Эгюй-дю-Миди (одна из острых «игл» над Шамони, 3842 м) – к изумлению проводников, считавших это предприятие абсолютно невозможным.
В облике гор есть нечто завораживающее. Они поражают обычного зрителя высотой, будоражат воображение поэта, дарят художнику самые живописные виды. Учёный находит в них богатейшее поле: ботаник изучает смену растительных поясов, физик – причудливые эффекты света и температуры, геолог – пласты горных пород как летопись эпох. Горы – пирамиды далёкого времени, каждый их слой – иероглиф нескольких столетий в истории земли.
На протяжении всей истории горы были предметом особого почитания. В каждом уголке мира их освящали религиозные предания или историческая слава. Индийцы говорят, что гора Меру – центр земли и что рай Шивы сияет с её вершины. Сингалы, что первый человек, изгнанный из Эдема, жил на горе на их острове – они называют её Пиком Адама.
Греческие боги обитали на вершинах Олимпа. Аполлон пел на Парнасе, Вулкан разжигал кузницы в недрах Этны, Орфей чаровал зверей на Пангее, гриф терзал печень Прометея на Кавказе.
Для христиан горы говорят особым языком. На горе Арарат остановился Ноев ковчег. На Синае Бог продиктовал Моисею законы. С вершины горы Нево Моисей взирал на Землю обетованную. На горе Карантин Христос завершил пост, на горе в Иудее Он произнёс Нагорную проповедь. На Фаворе Он преобразился, на Масличной горе претерпел муки, на Голгофе завершил миссию Искупителя.
«Слабость человека и всемогущество Бога, – писал один автор, – человеческая ничтожность и вечность Господа, мимолётность жизни и Его неизменность – вот чувства, которые охватывают нас при виде океана и гор. Но океан внушает ужас: мы знаем его мощь, помним поглощённые им жизни. Горы же иначе воздействуют на душу: мысль о нашей малости растворяется в представлении о величии Бога. Мы со смиренным благоговением созерцаем их мирное и безмятежное величие».
Нельзя не задаться вопросом: стоит ли тщеславная слава газетных заголовков того, чтобы ради неё подвергать смертельной опасности добрых людей, сопровождающих восходителя за ничтожное вознаграждение? Шамони до сих пор помнит экспедицию доктора Хамеля (российский академик; его поход 1820 года закончился первой крупной трагедией в Альпах – трое гидов погибли под лавиной). Также гибли и другие проводники. Нет ни одного, у кого не осталось бы ожогов на лице, опухших губ, воспалённых глаз – и повезло ещё тому, у кого не отморожены руки и ноги.
Расположенная напротив Монблана с его вершинами и ледниками, деревня Шамони остаётся практически незамеченной. Большинство путешественников видят в ней лишь удобный ночлег – а ведь она интересна и своим положением, и нравом жителей. Она стоит в самой широкой части долины, близ слияния рек Арвейрон и Арв, примерно на высоте 1100 метров. На такой высоте, на земле, охлаждённой окружающими снегами и льдами, можно было бы ожидать четырёх времён года – однако весна и осень здесь едва существуют. У жителей Шамони два сезона: долгая тёмная зима – и короткое, но очень оживлённое лето.
В апреле трактирщики, обычно уезжающие в Женеву на зимние месяцы, возвращаются с толпой слуг, обозом мебели и занавесей, открывают двери, чинят лампы и пополняют погреба. Торговцы распаковывают новые товары, владельцы кафе расставляют бутылки с ликёрами за витражными окнами. Шорники и кузнецы с утра до ночи заняты. Вся деревня, долго пролежавшая под снегом, пробуждается – как горный сурок в своей норе.
Вскоре на шоссе слышится щёлканье кнута почтальона, и первый путешественник, въезжающий на равнину, встречается как первая ласточка – о появлении которой в Швеции ежегодно торжественно докладывают королю. Его чествуют и балуют. Следом являются учёные со своими приборами, нарядные дамы с галантными свитами, туристы из разных стран. Проводники снова берут в руки альпенштоки, а мулы выстраиваются у дверей гостиниц.
Многие из крепких мужчин деревни вступают в гильдию проводников и всё лето поочерёдно уходят в горы – кто на опасное предприятие, кто на лёгкую прогулку, смотря по желанию нанявшего их путешественника. Остальные перегоняют скот на горные пастбища или обрабатывают землю. Здесь, как и на севере, все семена должны созреть за семь-восемь недель. Ни плодовых деревьев, ни пшеницы. На лучших участках в долине растут ячмень, овёс и картофель. Зато здесь выращивают отличный лён, а пчёлы собирают с горных цветов мёд изысканного вкуса.
Когда снег на полях слишком долго не сходит, местные фермеры посыпают его чёрной землёй, чтобы ускорить таяние. Этот приём применяется во многих швейцарских кантонах, и у него есть научное обоснование. В прошлом веке Бенджамин Франклин наглядно показал в Америке, что тёмные цвета поглощают больше тепла: он разложил на снегу полосы чёрной, синей, коричневой и белой ткани. Под чёрной снег растаял быстрее всего, под белой – почти не изменился.
Летом в деревне трудятся все – мужчины и женщины. Одни носят молоко с пастбищ на маслобойню или в сыроварню, другие косят траву на горных склонах, третьи мотыжат картофельные огороды. Повсюду исполняется суровый приговор роду Адама: «В поте лица твоего будешь добывать хлеб свой». Те, кто избегает физического труда, несут иную ношу – усталость мысли, нередко более мучительную. А погружённые в вялую праздность расплачиваются скукой и пресыщением.
Но вот кончается короткое альпийское лето. К октябрю небо темнеет, ветер становится холодным. Весь кочевой люд разлетается, словно стая перелётных птиц. Огни в гостиницах гаснут; магазины закрываются; замолкает шум…
Оживлённая суета, пёстрые мелочи, разнообразие каждого дня – всё это не вернётся до следующего года. Жители Шамони остаются одни в тёмной долине, отрезанные от мира, окружённые со всех сторон снегом. Долгой зимой они будут слышать только рёв ветра и грохот лавин. Впрочем, роскошь, которую каждое лето расточает перед ними богатый мир, ещё не успела поколебать ни их честной простоты, ни их католической веры – даже близость протестантской Швейцарии ничего здесь не изменила.
Однажды я спросил одного жителя, что он думает об этой толпе богатых иностранцев, два-три месяца в году шумящих в деревне.
«Мы смотрим на них, – простодушно ответил он, – как на людей иного склада, и нам и в голову не приходит подражать их привычкам».
Я спросил у проводника, не страшно ли ему восходить на Монблан, пересекать перевал Коль-дю-Жеан (место 17-дневной метеорологической экспедиции Соссюра; высота ок. 3371 м) или другие опасные участки.
«Перед уходом, – сказал он, – мы идём исповедаться. Жёны и дети молятся, пока нас нет. По возвращении служим мессу».
Это религиозное чувство даёт им силы для тяжёлого труда и твёрдость духа в опасных экспедициях. Скромный уклад семейной жизни позволяет их жить довольными скудным достатком. У них мало ресурсов – и мало потребностей. Разве это не самое надёжное из всех земных сокровищ?
Долгими зимними вечерами соседи собираются друг у друга и садятся кругом у камина. Мужчины берутся за деревообрабатывающие инструменты, женщины треплют лён или коноплю. За работой ведут неспешный разговор или рассказывают истории. Проводники вспоминают трудные переходы, молодые искатели горного хрусталя и охотники, гонявшие серн по горам, делятся приключениями. Наконец слово берёт старуха и рассказывает благочестивую легенду или историю о призраках.
В конце вечера хозяйка выставляет на стол кувшин воды и блюдо варёного картофеля – угощение, которое она должна предложить гостям, зная, что те в свою очередь угостят её тем же на другом вечере.
Церковный колокол возвещает отбой. Добрые люди удивляются, как быстро пролетел вечер, прощаются: «До завтра! До завтра!» – эти нежные слова доверия и привязанности звучат повсюду. Каждый идёт домой. И всё же, может быть, в этот последний час, несмотря на ветер и снег, какой-нибудь молодой человек замедляет шаг – чтобы повторить любимой девушке обещание, которое вскоре освятит приходский священник.
Тем временем элегантные господа и дамы, проводившие лето в долине Шамони, вернулись в Лондон, Париж и Берлин. Зимними вечерами их приглашают на балы и светские приёмы. Мужчины, предпочитающие сигару в клубе, ворчат на «утомительные обязанности», женщины недовольны нарядами. Все равно едут, толкутся в трёх-четырёх гостиных, возвращаются, обменявшись несколькими комплиментами и с вежливым вниманием выслушав новость, уже с утра напечатанную во всех газетах.
Какие же вечера счастливее – в пышных городских салонах или в скромных альпийских домах? Конечно, в городских – разве посмею я усомниться в этом, не рискуя прослыть бесполезным парадоксалистом?
<…>