От Ника Рок-н-Ролла до Константина Звездочётова, от советских мультфильмов из юности до панк-рока Денниса Хоппера и Тарантино… А также о концертах в Москве, Новосибирске и Нижнем Новгороде – в интервью с лидером гр. БАНДА ЧЕТЫРЁХ Ильёй Малашенковым (Сантимом).
Продолжение:
- ЕКАТЕРИНА РЫЧЕНКОВА: – Поговорим о трибьюте Нику Рок-н-Роллу. В этом проекте БАНДА ЧЕТЫРЁХ участвует с ещё одной песней Ника – «Високосным». Я знаю, что Николай сыграл важную роль в вашем пути, в начале уж точно – как открытие, как чуть старший приятель и собеседник, соратник по сцене. Расскажете что-нибудь о вашем сегодняшнем отношении к нему?
САНТИМ: – Ой. Ты понимаешь… Я очень переживаю за его здоровье, когда все эти новости приходящие возникают. Я очень рад, что он периодически выступает, что это нужно. Я очень рад, что люди собираются: вот собрались с этим трибьютом. Во всём остальном, ты понимаешь, такая моя сволочная черта – я почти что не слушаю музыку, очень-очень мало любопытен. Я не слышал, что он делает, я могу говорить только о внутреннем таком вот отношении, что дай бог здоровья и сил всё это делать. А в остальном – ну, я, честно, ничего не слушаю, я не знаю даже, какой последний там… Отечественный альбом даже вообще не могу сказать, какой последний я слушал.
Меня в своё время очень удивило: году в 1982-1983 начал ходить перевод (я его сам потом у себя дома на машинке перенабирал, чтобы у меня он остался) с последним интервью Джона Леннона, по-моему, для «Плейбоя». Оно совсем-совсем незадолго, за неделю до его смерти было сделано, при этом полностью в «Плейбой» не пошло, потому что журналист с Ленноном беседовал где-то две недели подряд по нескольку часов в день, то есть это огромнейший пласт, дико интересный. И там он скажет для меня тогда (ну, сколько мне было, четырнадцать-пятнадцать лет) дикую мысль о том, что… Я, говорит, вообще не слушаю музыку уже лет пять, кто-то говорил, что меня видели на концерте Джерри Льюиса – но это фигня полная, меня там не было. Я, говорит, последнее случайно по радио услышал: BLONDIE. Ну BLONDIE, ну да, прикольно. А так, говорит, мне неинтересно (со своим таким снобизмом и высокомерием, которые, надеюсь, мне не свойственны), он говорит, это всё равно что спрашивать Пикассо: «А были ли вы на последней выставке Дали?» Зачем Пикассо чьи-то выставки? У него своих дел хватает.
Я вот этот момент очень не понимал, а позже-позже-позже понял, что, скажем, западная музыка – она почти вся услышана. Вот сейчас только вышел, правда, новый альбом THE DAMNED, который они записывали тридцать лет, обожаемая мной группа, я не мог его не скачать. Ещё что-то, SLEAFORD MODS последний. Но в общем и целом, не то что даже меломанского, никакого любопытства к музыке особенно нету.
И поэтому очень сложно в данном случае про Ника говорить. Не только про Ника: по большому счёту, если начать меня спрашивать, выяснится, что, там, последнее, что делает Леший – не слышал, половину альбомов СОЛОМЕННЫХ ЕНОТОВ я не слышал. С какого-то момента я слушал только тех людей, с которыми мы играем вместе. Вот мы играем сегодня – я, если есть такая возможность и состояние, с удовольствием это всё послушаю. Других примеров очень мало.
Поэтому по-человечески очень-очень-очень я за него переживаю, и рад. В творческом отношении – ох, надеюсь, извинит то, что он меня тоже не слушает. Поэтому ничего страшного.
- О фильмах. Одна из новых песен – «Хожу по неизведанным дворам» – создана на мотив из фильма «Служебный роман». Расскажите чуть больше о памятных, забавных, любимых музыкальных темах из фильмов.
– Кстати, мы песню в рабочем варианте называем всё равно «Служебный роман», так нам всем проще, поэтому как она будет называться, я не знаю…
Смешно, но я, наверное, с детства помню, была одна из самых любимых пластинок – это была пластинка песен, в первую очередь, из мультфильмов. Это был альбом, как ни странно, не композитора, а поэта – на самом деле самый мной ценимый и в мультипликации, и в кино поэт Юрий Энтин. Ну, он написал «Бременских музыкантов» и «По следам бременских музыкантов», он написал половину песен к «Приключениям Буратино», он написал «Чунга-Чангу». Это человек, написавший, там – космос. Это вот я слушал, и вообще долгое-долгое время я во всём кино предпочитал мультипликацию.
Был в Москве чудный кинотеатр «Баррикады» на станции метро «Баррикадная» напротив зоопарка. В каком виде он сейчас существует, я не знаю…
- «Соловей», кажется? [Я ошиблась: в отличие от «Соловья», кинотеатр «Баррикады» работал более века и закрылся в июне 2012 года].
– А, ну, я не знаю, как сейчас. Он раньше был просто кинотеатр «Баррикады». Вот ровно напротив зоопарка, там такое серое – сколько оно? – двухэтажное, трёхэтажное угловое здание. В советские времена это был кинотеатр, где показывали только мультфильмы. В Москве было два таких кинотеатра, где с девяти утра до девяти вечера показывали мультфильмы: это был малый зал кинотеатра «Россия» на «Пушкинской» и «Баррикады».
«Баррикады» мне нравились намного больше, у них было шикарнейшее фойе – такое советское, может, немножко где-то облупившееся, с тускловатым светом. Там была гигантская, во всю стену стеклянная витрина, где стояли натуральные куклы из кукольных мультфильмов советских. То есть Чебурашка, Боцман. Их же делали не в одном экземпляре, естественно, – какие-то дубликаты стояли на этой витрине. Один раз, мне было лет пятнадцать, сеанс оборвался, потому что обрубили свет, там всех выводили в полной темноте. И первая мысль была: пользуясь темнотой, в эту витрину залезть и, там, Чебурашку с Крокодилом Геной оттуда прихватить, и будет у меня дома стоять натуральное вот… (смеётся).
В этот кинотеатр я и так ходил постоянно, а в девятом-десятом классе я уже учился на подготовительном в институт, эту байду прогуливал в восьми случаях из десяти, школу я прогуливал тоже в восьми случаях из десяти. А учился я в центре, жили мы уже в Строгино, поэтому я уезжал, собственно говоря, с утра и возвращался вечером. И я обычно с утра вместо школы приезжал на самый первый сеанс в «Баррикады», где показывались мультфильмы для самых-самых маленьких пяти-семилетних детей – и до последнего сеанса, до 21.30, там уже были мультфильмы для взрослых, мог проводить весь день вот так вот. Помню, тогда я поставил рекорд, который я себе больше никогда не поставлю: вышел полнометражный французский мультфильм «Король и птица», он мне очень так запал, и я его, по-моему, за месяц посмотрел двадцать один раз… (смеётся).
А с учётом того, что вся мультипликация – там музыка является очень важным элементом, очень сложно что-то вычленить. Я тут пытаюсь для самого себя понять: какие-то, может, песни, которые я впервые услышал в кино и потом уже начал интересоваться – такое вот вряд ли. Скажем, идеальное начало фильма (ну, это не только я считаю, это вообще каноническое начало фильма) – это фильм «Выпускник», 1967 или 1968 года фильм американский, первый фильм по сути своей Дастина Хоффмана.
Он начинается тем, что герой прилетает в аэропорт, молодой совсем парнишка, вернувшийся после колледжа, и фоном звучит Simon & Garfunkel «Mrs. Robinson». И эта вот «Mrs. Robinson» и человек, едущий на эскалаторе с этими чемоданами и так далее – всё настолько правильно… Этот эпизод цитируют не так часто, как Потёмкинскую лестницу Эйзенштейна [фильм «Броненосец «Потёмкин», 1925 г.], но все кому не лень его тоже цитируют. Скажем, вот у Тарантино в «Однажды… в Голливуде» на этот эпизод намёк есть: там когда Шэрон Тейт прилетает в Лос-Анджелес, идёт с этими чемоданами тоже по аэропорту, и звучит «Mrs. Robinson» – это такая вот «сто-пятьсот» отсылка.
Потом, опять-таки, был шикарнейший фильм про панк-рок, один из самых недооценённых и малоизвестных у нас. Снял его Деннис Хоппер. Он не столько про панк-рок, но именно про психологию и атмосферу в Италии, там, про девочку из неблагополучной семьи, которая бежит из дома… Фильм называется «Out of the Blue» [«Как гром среди ясного неба», 1980 г.], а это песня Нила Янга, который, собственно говоря, «Хэй, хэй, май, май» [вдохновил]. И на этой песне фильм очень-очень-очень сильно строится. Очень любопытно, что Деннис Хоппер, человек, который снял один из самых хипповских таких фильмов «Беспечный ездок», десятью годами позже, с небольшим, снимает такую панк-манифестацию.
Но так, в общем и целом, я могу говорить о каких-то фильмах, где, я считаю, просто шикарнейшие саундтреки. Например, я считаю, один из самых лучших саундтреков – это в фильме «Зомби по имени Шон», там саундтрек идеальный. Вообще в английских фильмах самые лучшие саундтреки. У Гая Ричи прекраснейшие саундтреки.
Ну а такого нового что-то… Ты как раз, наоборот, очень ловишь – ага, ух ты, как он здесь так Игги Попа вставил. Ух как прекрасно Игги Поп звучит в начале «Трейнспоттинга», просто идеально. Такой истории радуешься, очень редко, а вот поймать…
- Творческий вопрос. Не впервые в ваших текстах появляется фигура Сальвадора Дали, его причудливые картины и поступки. Но живописных песен много – вспомнить хотя бы альбомы «Мир на закате» или «Рай на земле». Чьи работы могли бы стать иллюстрациями новых или известных песен?
– Ну, понимаешь, я сейчас пойду от самого простого. Безусловно, сейчас, скажем, я очень много смотрю, в большой степени открыл для себя Эгона Шиле, поэтому я сразу на автомате назову Эгона Шиле. Потому что в живописи я, ну так знаток, мягко говоря. Дали, да, у нас в двух песнях звучит – одной очень ранней, одной очень поздней. Для меня Дали как раз эталон такого своеобразного попса… Не это слово на самом деле, но такой поп-культуры. Даже не знаю, кто хуже – Энди Уорхол или Дали. Наверное, всё-таки Дали хуже. Потому что Уорхол больше всякой истории придумывал вокруг себя – там, билет в андеграунд и прочую-прочую-прочую ерундистику.
Понимаешь, я был бы очень рад писать песни, которые бы иллюстрировали картины Константина Звездочётова. Но у меня, во-первых, не хватает юмора. Во-вторых, по сути своей то же всё сделала СРЕДНЕРУССКАЯ ВОЗВЫШЕННОСТЬ, поэтому это совсем… такое поле, на которое я никогда не рискну ступать. Собственно говоря, как раз в позапрошлом году на открытии выставки Усова, когда бомонд, вернисаж и так далее, там меня как раз познакомили со Звездочётовым. Для меня это знакомство – одно из самых главных. Всё то движение, которое создали МУХ...МОРЫ, СРЕДНЕРУССКАЯ ВОЗВЫШЕННОСТЬ, движение Звездочётова живописное «Чемпионы мира» – это то, что на меня повлияло, наверное, больше всего. То есть не сибирский рок, не питерский, а вот эта московская концентрация живописи, поэзии, какой-то хулиганской наглости в музыке, когда люди играть не умели по сути своей…
У Звездочётова очень своеобразная живопись, прекраснейшая абсолютно, но, к сожалению … Так, вообще, с детства то, что я в Каунасе увидел картины Чюрлёниса – могу сказать, что это один из самых главных для меня художников, это Чюрлёнис. Из русских – наверное, Врубель. Врубелевские [картины] – возможно! – проиллюстрировали бы какие-то дарк-фолковые песни. Может быть. А современные…
Я очень плохо живопись знаю, право слово. Я на самом деле очень тёмный человек. Это я только создаю вокруг себя всё, а всё укладывается в великую фразу из книги «Два капитана» Каверина: «Григорьев – яркая индивидуальность, а Диккенса не читал!»
Я вот Диккенса не читал, на самом деле.
- О московской премьере будущего альбома. Новая программа – это рискованный шаг для любой группы, как я считаю. В какой-то мере – скажу, что весьма впечатляюще и интересно – вам удалось её представить. Приходилось ли раньше выступать настолько по-новому, без проверенных «хитов»?
– Вот чуть было не ответил, что никогда не приходилось. Потому что на самом деле – не совсем так. Тут как раз очень красивый откат к 30-летию БАНДЫ ЧЕТЫРЁХ, потому что ведь БАНДА возникла даже не на руинах, это было не на руинах РЕЗЕРВАЦИИ ЗДЕСЬ. РЕЗЕРВАЦИЯ распалась сама собой, особенно после того, как Димку «Дауна», нашего гитариста, пос...дили. И мы дали один концерт без него, и я понял, что… Там ребята хорошие, они очень грамотную музыку делали, но это меня опять возвращало в ГУЛЯЙ-ПОЛЕ, когда оно, может быть, звучать начинает очень хорошо, но пропадает какая-то внутренняя связь.
Кстати, должен ремарочку [сделать]: наверное, так, как сейчас звучит БАНДА… Она, во-первых, звучит, мне очень нравится, насколько мощно и грамотно, и музыкально, и в то же время с абсолютно полным – насколько это может быть – внутренним взаимопониманием и абсолютно верным микроклиматом внутри. Такого вот в моей жизни никогда не было. Но это оговорка.
Так вот, РЕЗЕРВАЦИЯ ЗДЕСЬ когда прекратила своё существование, я даже не помню, что сперва – я придумал название для группы или начал писать песни. Но, в любом случае, я себе поставил [установку], и она, наверное, года полтора эта установка была: петь только новые песни. То есть то, что было в РЕЗЕРВАЦИИ, – умерло и умерло. Всё, оно осталось там. Это потом уже как-то дали слабину: типа, ну хорошая же песня-то, «Любовь – это власть»… Ну ладно! Потом так: а, ну это тоже хорошая песня, чего она там пропадает. Ну ладно, да. Дали такую слабину, и…
Но первые концерты БАНДЫ ЧЕТЫРЁХ, собственно говоря, 1996 года – это как раз были концерты с абсолютно новыми песнями. Это было немножечко проще. В каком плане: сейчас нас слушает людей немножко больше, чем слушали тогда, поэтому и требование публики было немножко другое. Но именно как опыт играть программы абсолютно новые, без учёта каких-то старых песен и наработок – да, это первый год. Если посмотреть тот же самый концерт в Питере, дурацкие как раз таки эти песни про Сальвадора Дали и так далее: мусора на самом деле изряднейшее количество. Репертуар надо было создавать.
Я помню, Мишин [говорит]: «Так, у нас песен не хватает, ты должен принести на репетицию две новые песни». Я за полчаса до репетиции вспоминаю: «Господи, я ему сказал, что я их написал…» Сажусь – слава Богу, лето было, фляжка к…ньяка – сажусь в скверике, отхлебываю к…ньяк и, помню, так вот «на коленке» написал, по-моему, «Москве не хватает кр…ви» и что-то ещё. Тут главное ухватить рефрен, а остальное – потом немножко подработать…
Я в плане стихов человек очень не скрупулёзный, я обычно – обычно! – то, что написано, очень редко правлю. Вот только в последнее время стал, в том плане, что, мне кажется, некоторые образы из старых песен – они перестают работать. Может быть, не на людей, а на меня. Мне очень важно самому это чувствовать, и я их чуть-чуть корректирую под своё видение. Единственное что – вот тексты для «Американского псих...пата»… Я, по-моему, так много не правил: то есть для меня там очень много правок. Для меня обычно – написано и…
Иногда только начинаешь чувствовать что-то чуть-чуть не так, когда начинаешь это петь на репетициях. Просто понимаешь: это не то чтобы физически сложно, фонетически сложно произносится, а как-то коряво тебе, как-то режет по [слуху]… А я этого терпеть не могу в чужих песнях, поэтому стараюсь и в своих особенно не допускать.
И наверное, когда мы придумали всю эту дарк-фолковую программу, мы, не помню, где впервые играли, в Минске или в Питере – это тоже был такой примерно опыт, когда старых песен одна, или две, или три звучало. Люди хотели чего-то другого, и надо было как-то с этим бороться и говорить: «Ну что здесь, ребят, что есть – то есть».
Я тогда придумал эту фразу, Мишин её до сих пор вспоминает: «Да у меня 60 песен, я же не могу их все спеть». Мишин говорит: «Какие 60, у тебя там сорока нету, чё ты там понтуешься?»
Будет потом, когда-нибудь…
- А в завершение – о новосибирских гастролях. Читала много отзывов о концерте в «Цоколе», смотрела запись концерта, но ведь точка зрения солиста – это уникальный взгляд, и никто другой не знает, как вы видите зал. Чем сибирская публика отличалась от московской?
– Да всем, абсолютно. Ты понимаешь… В Энске-то мы, наверное, играли второй раз в жизни, но всё равно, может быть, это какое-то внутреннее предубеждение, может, какой-то сложившийся не «пиетет», а я не знаю, как это чётче назвать. Новосибирская публика, вообще любая публика, где ты нечасто играешь, любого города – это всегда сложно. Это в Москве тебя все знают и знают твои песни, и, по крайней мере, ты знаешь, что их знают, и знаешь, что тебя знают, и знаешь, что какие-то вещи простят… Это всё намного проще. И плюс в Москве это традиционно такие «танцевальные вечера», что привычно.
В Новосибирске публика, безусловно, намного сложнее, потому что, во-первых, она слушающая. Вот то, что было в «Цоколе», – там люди до последнего момента сидят, преимущественно, или стоят и слушают. Ты, там, первую-вторую песню, начинаешь внутренне думать: «А собирается кто-нибудь…?» Ты не очень-то понимаешь...
С другой стороны, опять-таки, в Новосибирске – может, я не совсем прав, и пусть меня простят люди – публика до определенной степени в такой музыке искушённая, потому что у них этого своего выше крыши. И удивить, завладеть вниманием… А то, что москвичей не особенно любят – это мы даже упоминать не будем, и чтобы какую-то эту стену сломать – да…
Плюс, естественно, понимаешь: огромное количество людей какого-то возраста, близкого ко мне. Люди, которые точно так же плотно общались с Янкой, с Лукичом. Для них всё вот это… Это не вчерашние школьники на московском концерте, условно говоря, которые прочитали книгу «Формейшен», и это для них легенда, и можно уже на этом выезжать. Тут немножечко не так, тут так нельзя.
Ну, как мне кажется. Я ещё раз хочу сказать, что если я какими-то своими словами славных жителей славного города Новосибирска чем-то обидел – ну уж простите меня, люди добрые.
Но да, это вот сложность, это ответственность, это очень интересно на самом деле. И мы с Ваней Х...мом после концерта много обсуждали, что это очень интересный опыт – играть перед слушающей публикой. Причём не на акустике, а именно на таком, казалось бы, заводном, драйвовом «электричестве». И когда ты понимаешь, что люди тебя слушают – это очень круто.
Условно говоря, я новосибирский концерт ценю намного выше – простите, ребята из Нижнего Новгорода. Потому что там всё проходило по более-менее привычному сценарию, а тут чуть-чуть другая история…
- Ну, про Нижний Новгород я спрашивать уже не буду – сама была, сама видела. Считаю, что очень крутой был концерт.
Больше материалов читайте на канале «МАШБЮРО: сибирское сообщество рок-н-ролла». Мы ВКонтакте и в Telegram. Присоединяйтесь! ДИСКИ, МЕРЧ, ПЛАСТИНКИ. Музыкальное издательство ВЫРГОРОД запустило свой канал на площадке ДЗЕН. Подписывайтесь!
ЧИТАЙТЕ НАЧАЛО: