Аня вошла в ресторан последней — придержала дверь, пропуская вперёд финансового директора Костю и маркетолога Лену. Оба уже обсуждали, кто будет платить за вино, если счёт выставят на компанию, а не на личные карты. Аня улыбнулась автоматически, как улыбаются люди, которые уже тысячу раз слышали эту шутку.
Ресторан был почти полон, но не шумный — тот приятный вечерний гул, когда говорят негромко, звенят бокалы, а официанты двигаются как тени. Их столик забронировали у окна, с видом на мокрую после дождя мостовую и отражения фонарей. Аня бросила сумку на стул, стянула пальто и только тогда, выпрямляясь, машинально повела взглядом по залу.
И замерла.
В дальнем углу, почти у самой колонны, за маленьким столиком на двоих сидел её муж. Напротив него — женщина лет тридцати пяти, с очень прямой спиной и тёмными волосами. Они не целовались, не держались за руки. Просто разговаривали. Но в том, как он наклонялся к ней, как она чуть касалась пальцами края его рукава, было что-то до боли знакомое. То самое, что Аня когда-то считала своим личным языком чувств.
Она почувствовала, как кровь отливает от щёк, а потом резко приливает обратно — горячая, колючая.
— Ань, ты чего? — Лена тронула её за локоть. — Привидение увидела?
— Нет… просто… знакомое лицо мелькнуло, — Аня заставила губы растянуться. — Садись, я сейчас.
Она опустилась на стул спиной к тому углу. Это было первое осознанное решение за последние семь секунд: не смотреть. Не смотреть прямо сейчас. Потому что если посмотреть ещё раз — уже не получится притвориться, что померещилось.
Костя открыл меню, начал громко рассуждать про ризотто с трюфелем и почему его здесь всегда переваривают. Лена спорила, что трюфель вообще переоценён. Аня кивала, поддакивала, но внутри у неё уже развернулся другой, параллельный разговор — тот, который она вела сама с собой уже третий год.
«Может, это действительно деловая встреча.
Может, это клиентка.
Может, это сестра кого-то из его старых друзей, которую я один раз видела мельком.
Может, это вообще не он».
Но это был он.
Тот же черный пиджак, который она сама выбирала в прошлом сентябре. Та же манера чуть откидывать голову назад, когда смеётся. Та же привычка крутить обручальное кольцо на безымянном пальце, когда задумывается. Кольцо, которое он сегодня не снял.
Официант принёс воду с лимоном. Аня сделала глоток и поняла, что вода ледяная, а горло всё равно горит.
Она украдкой достала телефон, открыла мессенджер. Последнее сообщение от мужа было утром:
«Буду поздно, переговоры затянутся. Не жди с ужином».
Переговоры.
Аня посмотрела на время — 19:42. Переговоры в половине восьмого вечера в ресторане с белыми скатертями и живыми свечами. Конечно.
Она заставила себя вернуться в разговор за столом. Костя как раз рассказывал историю про то, как однажды на подобной встрече клиент заказал целую бутылку Шато Марго 2005 года, а потом оказалось, что бюджет на представительские расходы — четыре тысячи рублей. Все засмеялись. Аня тоже засмеялась — слишком громко, слишком резко. Лена посмотрела на неё с лёгким удивлением.
— Ты точно в порядке? — тихо спросила она, когда Костя отошёл к барной стойке за спичками (хотя курить он бросил ещё в ковид).
Аня кивнула.
— Да. Просто… день длинный.
Она не собиралась рассказывать. Ни Лене, ни Косте, ни вообще кому бы то ни было. Не сегодня. Не здесь. Слишком много свидетелей. Слишком много шума. Слишком красиво горят свечи на их столе, и слишком нелепо будет, если она сейчас встанет, подойдёт к тому столику и…
А что она сделает?
Крикнет?
Устроит сцену?
Спокойно спросит: «Дорогой, ты не представишь мне свою коллегу?»
Она знала, что не сделает ничего из этого. Потому что уже видела, как это бывает у других. Видела, как рушатся лица, как дрожат голоса, как потом все эти фотографии в инстаграме с подписями «навсегда» превращаются в улики для адвоката. Она не хотела быть такой. Не хотела, чтобы её унижение стало публичным спектаклем.
Поэтому она сидела. Улыбалась. Ела салат с рукколой и креветками, который вдруг стал безвкусным, как картон. Пила белое вино маленькими глотками. Отвечала на вопросы. Даже шутила.
А в затылке всё время ощущала его присутствие. Как будто он излучал тепло, которое проходило через весь зал и ложилось ей на шею.
Один раз она всё-таки не выдержала. Повернулась — якобы посмотреть, где Костя. И посмотрела.
Женщина что-то рассказывала, активно жестикулируя. Он слушал с той самой улыбкой — чуть кривоватой, тёплой, которую Аня когда-то считала своей личной собственностью. Потом он протянул руку и убрал прядь волос, выбившуюся из её узла. Очень бережно. Очень привычно.
Аня отвернулась так резко, что задела бокал. Вино качнулось, но не пролилось.
— Осторожно, — засмеялась Лена. — А то сейчас официант решит, что мы тут вечеринку без него устроили.
Аня выдавила улыбку.
В этот момент её телефон завибрировал. Сообщение от него.
«Ты как, не скучаешь без меня? :)»
Она смотрела на экран секунд десять. Потом медленно, очень медленно напечатала:
«Не скучаю. У меня тоже встреча. Работаю допоздна».
И отправила.
Через минуту пришёл ответ:
«Молодец. Горжусь. Не переутомляйся. Целую»
Аня закрыла глаза на секунду. Ей захотелось одновременно расхохотаться и зарыдать. Вместо этого она просто положила телефон экраном вниз и сделала ещё один глоток вина.
Ужин продолжался. Подали горячее. Костя рассказывал про новую ЦРМ-систему, Лена спорила, что она всё равно будет тормозить. Аня почти не слушала. Она считала. Считала, сколько раз за последние два года он приходил домой после одиннадцати. Сколько раз говорил «переговоры». Сколько раз она сама закрывала глаза на слишком длинные паузы в ответах, на слишком аккуратно сложенные рубашки в корзине для стирки, на слишком свежий запах чужого парфюма, который иногда оставался на его шарфе.
Она считала — и понимала, что счёт уже давно не сходится.
Когда подали десерт, женщина в углу встала. Он тоже поднялся. Они не поцеловались. Она просто коснулась его плеча, сказала что-то короткое, улыбнулась. Он кивнул. Потом она направилась к выходу — грациозно, уверенно, как человек, который точно знает, что за ней смотрят.
Аня проводила её взглядом. Очень красивая спина. Очень дорогая сумка. Очень ровный каблук.
Когда женщина скрылась за дверью, он остался за столиком один. Допивал кофе. Смотрел в телефон. Потом поднял голову — и их взгляды встретились.
На долю секунды — чистая, голая паника в его глазах. Потом он быстро надел привычную маску: удивление, радость, лёгкая неловкость.
Он поднял руку — приветственный жест. Мол, вот так сюрприз.
Аня не ответила. Просто смотрела. Долго. Пять секунд. Десять. Потом медленно повернулась обратно к своим коллегам.
Костя как раз говорил тост:
— За то, чтобы в следующем квартале мы все остались при своих бонусах!
Все чокнулись. Аня тоже подняла бокал. Стекло звякнуло. Звук был очень чистый.
Она выпила до дна.
Потом встала.
— Пойду умоюсь, — сказала она спокойно.
Прошла через зал. Мимо его столика. Не глядя. Но чувствуя, как он напрягся всем телом.
В дамской комнате она включила холодную воду, подставила запястья. Смотрела, как капли стекают по коже. Считала до тридцати. Потом выключила воду. Посмотрела на себя в зеркало.
Глаза были сухие. Макияж не потёк. Лицо спокойное. Даже слишком.
Она вернулась к столику. Села. Достала телефон. Написала ему одно короткое сообщение:
«Дома поговорим».
И выключила звук.
Оставшиеся полчаса ужина прошли как в тумане. Она смеялась, когда надо было смеяться. Кивала, когда спрашивали её мнение. Даже сфотографировала десерт для сторис — красивая тарелка, красивая ложка, красивая ложь.
Когда они вышли на улицу, дождь уже кончился. Воздух был свежий, холодный. Костя предложил поймать такси всем вместе. Аня отказалась.
— Пройдусь. Хочу проветриться.
Она пошла пешком вдоль набережной. Шаги были ровные. Сумка тяжело била по бедру. Телефон молчал.
Она знала, что он сейчас сидит в машине. Знает, что она видела. Знает, что дома будет разговор. Знает, что он будет говорить: «это не то, что ты думаешь», «мы просто друзья», «ты всё придумала», «я люблю только тебя».
Она знала, что скажет в ответ.
Ничего истеричного. Ничего громкого. Просто:
«Уходи.
Прямо сейчас.
Я не буду делить тебя даже с тенью».
А потом она закроет дверь.
Поставит телефон на зарядку.
Нальёт себе воды в большой бокал для вина.
Сядет на диван.
И впервые за три года позволит себе заплакать не от боли, а от облегчения.
Потому что самое страшное уже случилось.
И она пережила это, не разбившись на куски посреди ресторана. Она пришла домой, его ещё не было .
В 23:17 дверь открылась тихо — без привычного громкого щелчка замка, который обычно сопровождал его возвращение. Он всегда входил уверенно, даже если опаздывал. Сегодня вошёл осторожно, как человек, который знает: внутри его уже ждут.
Аня сидела в гостиной на диване, поджав ноги под себя. Свет был только от торшера в углу и от экрана телевизора, который она включила на беззвучный. Шёл какой-то старый фильм 90-х — она не смотрела. Просто нужен был фон, чтобы тишина не давила так сильно.
Он снял дублёнку, повесил её на вешалку. Медленно, будто тянул время. Потом прошёл в гостиную, остановился в дверном проёме.
— Привет, — сказал он тихо.
Аня не ответила. Просто смотрела на него. В полумраке его лицо казалось старше, чем утром. Или это освещение так падало.
Он сделал шаг вперёд, потом ещё один. Остановился у журнального столика.
— Ты не спишь, — констатировал он, словно это было открытие.
— Нет.
Он кивнул, как будто получил важную информацию. Потом сел в кресло напротив — не рядом, не слишком близко. Между ними остался столик с бокалом и бутылкой воды, которую Аня открыла час назад и так и не выпила.
Молчание тянулось. Долгое, вязкое. Он несколько раз открывал рот, чтобы что-то сказать, но каждый раз передумывал.
Наконец Аня заговорила первой. Голос был ровный, почти без интонации.
— Как её зовут?
Он вздрогнул — едва заметно, но она увидела.
— Аня…
— Не надо так со мной говорить. Не «Аня». Не сейчас. Просто ответь.
Он опустил взгляд на свои руки. Кольцо всё ещё было на пальце. Он не крутил его, как обычно. Просто смотрел.
— Её зовут Марина.
— Марина, — повторила Аня, словно пробуя имя на вкус. — Красивое. Подходит ей.
Он поднял глаза.
— Это не то, что ты подумала.
Аня чуть наклонила голову.
— А что я подумала?
— Что мы… что это давно. Что я обманывал тебя систематически. Что я… люблю её.
— А это не так?
Он замолчал. Секунд на семь. Потом тихо, почти шёпотом:
— Нет. Не так.
Аня медленно выдохнула через нос.
— Тогда расскажи, как.
Он провёл рукой по волосам — жест, который она знала слишком хорошо. Тот самый, когда он собирается с мыслями и понимает, что хорошего выхода нет.
— Мы познакомились полтора года назад. На конференции в Питере. Она была спикером от другой компании. Мы разговорились в кофейне после её доклада. Просто поговорили. Потом переписывались иногда. По работе. Потом… не только по работе.
Аня молчала. Ждала.
— Я не планировал. Правда. Сначала это было просто… легко. С ней легко говорить. Она не спрашивает, когда я вернусь, не напоминает про ремонт в ванной, не злится, если я забыл купить молоко. Она просто… слушает. И смеётся над моими дурацкими шутками.
— А я не слушаю? — голос Ани дрогнул впервые за вечер. Совсем чуть-чуть.
Он посмотрел на неё — долго, виновато.
— Ты слушаешь. Но ты ждёшь от меня чего-то большего. А я… я устал быть тем, от кого всё время чего-то ждут.
Аня закрыла глаза на секунду. Потом открыла.
— То есть я виновата, потому что хотела, чтобы муж приходил домой до полуночи и помнил, какой сегодня день?
— Нет. — Он покачал головой. — Это не твоя вина. Это моя. Я не смог… не захотел сказать тебе, что мне тяжело. Что я задыхаюсь от рутины. Что иногда мне кажется — ещё один ужин, ещё один счёт за ЖКХ, ещё один разговор про «когда мы поедем в отпуск» — и я просто взорвусь.
— И вместо того чтобы сказать мне — ты пошёл к другой.
Он не ответил. Только кивнул — коротко, резко.
Аня откинулась на спинку дивана. Посмотрела в потолок.
— Ты с ней спишь?
Он сглотнул.
— Да.
Это слово упало между ними, как камень в воду. Круги пошли, но не разошлись — просто замерли.
— Часто?
— Не очень. Раз в две-три недели. Иногда реже.
Аня кивнула — будто записала в блокнот.
— И что ты ей говоришь? Что у тебя несчастливый брак? Что жена тебя не понимает?
— Нет. Я ей почти ничего не говорю о тебе. Она знает, что я женат. Знает, что детей нет. И всё.
— Благородно, — Аня усмехнулась без улыбки. — Не пачкать чужое имя.
Он промолчал.
Она встала. Подошла к окну, раздвинула штору. За стеклом — мокрый асфальт, редкие машины, жёлтый свет фонарей.
— Ты её любишь?
Он долго молчал. Потом ответил — честно, впервые за весь разговор:
— Не знаю. Иногда кажется — да. Иногда — что это просто… кислород. То, чего дома не хватает.
Аня повернулась к нему. Лицо спокойное. Слишком спокойное.
— А меня ты ещё любишь?
Он посмотрел ей прямо в глаза. Долго. Потом сказал тихо, но чётко:
— Да. Люблю. Но уже не так, как раньше. Не так, как надо.
Аня кивнула — медленно, словно соглашаясь с чем-то внутри себя.
— Хорошо. Спасибо за честность. Наконец-то.
Она вернулась к дивану, но не села. Осталась стоять, обхватив себя руками.
— Я не буду кричать. Не буду бить посуду. Не буду звонить твоей маме и рассказывать, какой ты "молодец". Я просто хочу, чтобы ты ушёл. Прямо сегодня. Возьми вещи, которые нужны на первое время, и уходи.
Он поднял голову.
— Аня…
— Нет. Не «Аня». Не сейчас. Я не хочу слышать «давай поговорим», «давай подумаем», «давай не рубить с плеча». Я уже подумала. Три года я думала. Каждый раз, когда ты приходил поздно и пах чужими духами. Каждый раз, когда ты смотрел в телефон и улыбался не мне. Каждый раз, когда ты говорил «всё нормально», а глаза были пустые.
Она сделала паузу. Голос стал тише.
— Я устала быть фоном. Устала быть той, кто ждёт. Устала притворяться, что ничего не замечаю. Поэтому — уходи.
Он встал. Медленно. Как будто ноги не слушались.
— Куда?
— Не знаю. К ней. В гостиницу. К другу. Мне всё равно. Но не здесь.
Он кивнул. Один раз.
Потом пошёл в спальню. Она слышала, как открывает шкаф, как шуршит одежда, как он складывает вещи в спортивную сумку. Всё очень тихо. Очень аккуратно.
Через двенадцать минут он вернулся в гостиную. Сумка в руке. Пальто уже на плечах.
— Я оставлю ключи на тумбочке в коридоре.
— Хорошо.
Он остановился в дверях.
— Аня… я правда не хотел, чтобы так вышло.
Она посмотрела на него — без злости, без слёз. Просто посмотрела.
— Знаю. Но вышло.
Он кивнул ещё раз. Потом повернулся и пошёл к двери.
Щелчок замка. Тихий. Окончательный.
Аня осталась одна.
Она постояла ещё минуту. Потом подошла к дивану, взяла пульт, выключила телевизор. Комната погрузилась в почти полную тишину — только тикали часы на кухне.
Она налила себе воды в тот самый большой бокал для вина, который стоял на полке уже третий год. Села на диван. Сделала глоток.
И только тогда заплакала.
Не громко. Не истерично. Просто тихо текли слёзы — по щекам, по подбородку, на свитер. Она не вытирала их. Просто сидела и плакала.
Потому что самое страшное уже случилось.
И она пережила это.
А это, как ни странно, уже очень много.