Если вы впервые читаете подобный рассказ, то посмотрите путеводитель по частям, чтобы быть в курсе событий и не упустить ничего важного. Вот ссылка: http://confessionsofdarkness.ru/
Акакий больше не язвил. Это было плохим знаком.
Он лежал на снегу, вдавленный в землю. Вельзевул стоял рядом — неподвижный, собранный, как бухгалтер апокалипсиса. Огромный адский пёс нависал тенью, из пасти капала густая, дымящаяся слюна. Каждая капля прожигала снег, оставляя шипящие дыры.
— Я ведь задал простой вопрос, — спокойно сказал Вельзевул. — Где. Священник.
Пёс опустил морду. И надавил. Как пресс. Рёбра Акакия затрещали, бес захрипел, выгибаясь.
— Да… пошёл… ты… — выдавил он, и это стоило ему почти всего.
Колобок уже не был круглым и смешным. Он был в саже, с трещинами, с обожжённой коркой. Он катался, прыгал, врезался в лапы пса, оставляя огненные полосы, но это было похоже на попытку поджечь каменную гору спичкой.
— ЭЙ, ПЕРЕРОСТОК! — рявкнул он, с разгона влетая псу в челюсть. — У ТЕБЯ ЗУБЫ НЕ ПО ГОСТУ! А НУ, ДАВАЙ ПОСМОТРИМ, КТО КУСАЧЕЕ!
Пёс взвыл — и в этот вой вплелось что-то новое. Сквозняк.
Сначала лёгкий. Почти незаметный. Камешки покатились по земле не от удара — от тяги. Вельзевул нахмурился.
Воздух свернулся в спираль. Где-то очень далеко, разлом, который ещё мгновение назад был стабильной, пульсирующей язвой, начал сужаться. Схлопываться, будто кто-то тянул невидимую стяжку. Адский альфа-пес заскулил — не от боли, от паники. Его тело начало медленно, но неумолимо смещаться назад, в сторону разлома.
— Печать… — выдохнул Вельзевул. — Вторая.
Ветер ударил. Не порыв — приговор.
Огромного пса сдёрнуло с места, словно он вдруг стал лёгким. Он вцепился когтями в землю, оставляя борозды, но его тащило. Вельзевул шагнул назад, плащ взвился, лицо исказилось.
— НЕТ! — рявкнул он, хватаясь за поводья реальности.
И тут ветер добрался до Акакия.
— О, вот это уже не смешно… — прохрипел он, чувствуя, как его ноги отрываются от земли.
Колобок увидел это. И сделал единственное, что мог. Он вспыхнул.
Не просто загорелся — перешёл в другое состояние. Его поверхность стала багрово-белой, как раскалённый металл. Он перестал быть тестом, стал огненным камнем, тяжёлым, плотным, настоящим.
— ДАЖЕ НЕ ДУМАЙ, ПЛЕШИВЫЙ! — заорал он и прыгнул.
Он вцепился в когтистую руку Акакия. Пальцы беса обжигало, кожа трескалась, но он держался. Ветер рвал их обоих, тянул, выл, обещал забрать. Акакий смотрел на него широко раскрытыми глазами.
— Отпусти… идиот… — выдохнул он. — Я же… бес…значит так и должно быть...
— ЗАТКНИСЬ И ДЕРЖИСЬ! — прорычал Колобок. — ТЫ МОЙ БЕС!
Вельзевула и пса вырвало. Их снесло, закрутило, утащило к уменьшающемуся разлому, словно мусор в водоворот. В последний миг Вельзевул посмотрел назад — не со злобой, а с холодной, деловой злостью человека, которому сорвали идеально выстроенный план.
Разлом не закрылся. Он сжался. Как зрачок, увидевший свет. Акакий не успел даже выругаться как следует. Ветер ударил в него боком — не как буря, а как рука, знающая, куда тянуть. Его тело дёрнуло, потащило назад, к разлому, вырвав из цепких зубов колобка.
— Неееет. Я тут вообще-то… почти легально…
Колобок ахнул. Акакия уносило прочь. Он снова стал огненным шаром, но легким, злым, отчаянным. Он катился за Акакием, подпрыгивал, врезался в поток, но каждый раз его отбрасывало назад, как мяч от стены.
— НЕТ! — заорал он, перекатываясь, снова и снова. — СТОЙ, РОГАТЫЙ, СТОЙ, Я СКАЗАЛ!
Он прыгнул. Почти достал.
Пальцы Акакия были уже в шаге — и тут ветер сменил тон. Из напора он стал прицельным. Разлом будто знал, кого именно нужно забрать. Акакия вырвало из пространства резким рывком.
— ДЕРЖИСЬ! — орал он. — Я ЩАС, Я УЖЕ, Я…
Но Акакия уже тащило по земле, потом над землёй. Ветер обнимал его, как старого должника.
— Скажи священнику… — крикнул он, исчезая в мареве. — ЧТО Я ВСЁ-ТАКИ БЫЛ ПРАВ!
Тишина рухнула резко. Колобок остался один. Он медленно потух. Остановился. Круглый, закопчённый, с трещиной сбоку. И не понимал, что все это могло значить....
***
Лес стоял тихо. Не мёртвый — настороженный.
Кощей покинул их ещё у Калинова моста. Он не прощался и не оборачивался, только коротко сказал, что вернётся к долгу и восстановит равновесие. Яга смотрела ему вслед, Иоанн — под ноги. Потом они пошли дальше.
Дорога снова тянулась между деревьями, и каждый шаг отдавался внутри тяжёлым гулом. Они молчали, но мысли у обоих сходились в одном.
Акакий. Колобок.
Когда они вышли на поляну, стало ясно: здесь был бой. Земля была разорвана, снег выжжен пятнами. Кора на стволах содрана когтями, камни расколоты ударами. В воздухе всё ещё держался запах гари и крови — густой, тяжёлый, не выветрившийся.
Яга остановилась первой. Присела, коснулась земли, провела пальцами по следу, уходящему вглубь леса.
— Тут долго дрались, — сказала она. — И не отступали.
Иоанн молча оглядывался. Он провел слишком много отпеваний, видел слишком много смертей, чтобы не понимать, что значит такая поляна.
— Если живы… — начал он и замолчал.
С правой стороны, из-под корней старой ели, раздался глухой звук. Колобок выкатился медленно, неровно. Его поверхность была потемневшей, местами оплавленной. Через глубокую трещину пробивался тусклый, прерывистый свет — он пульсировал, как боль.
Яга подбежала сразу. Опустилась рядом, положила ладони на его бок и начала шептать заклятие — чётко, без надрыва, без лишних слов. Свет внутри Колобка выровнялся, дыхание стало ровнее.
— Полностью не залечу, — сказала она. — Но жить будешь.
— Этого достаточно, хозяюшка, — ответил он.
Он рассказал всё. Про Вельзевула и огромного пса. Про ветер, который начал тянуть землю, воздух и Акакия. Про то, как тот ещё пытался держаться.
Когда Колобок замолчал, лес снова стал тихим. Иоанн посмотрел на Ягу. В его взгляде уже не было сомнений — только понимание.
— Печати медленно закрывают разлом, — сказал он. — Они ограничивают его.
Яга кивнула.
— Пока разлом был широким, адские твари могли быть где угодно. Теперь их тянет обратно. Всё ближе. Всё жёстче. Акакий всё ещё связан с адом. Не до конца, но достаточно, чтобы его забрало. Но, бес был тут и до разлома... ничего не понимаю...
Они молчали долго. Яга сидела на корточках рядом с Колобком, не убирая ладонь с его горячей поверхности. Иоанн стоял чуть поодаль.
— Что если книга рассказывает не просто о том, как закрыть разлом, — сказал он наконец. — Что если эти печати, закрывают ад навсегда?
Яга медленно выпрямилась.
— Тогда понятно, почему Акакия утащило.
Иоанн кивнул.
— Пока разлом был широким, адские твари могли быть где угодно. После второй печати пространство изменилось. Их больше не пускает далеко. Их тянет обратно. Всех.
Колобок с трудом перевёл дыхание.
— И Акакия…
Иоанн сжал книгу.
— Значит, дальше будет так же. Каждая печать не просто сужает разлом. Она отсекает ад от мира.
Яга посмотрела туда, где исчезли их друзья.
— Закрывает врата. И забирает всех, кто по ту сторону ещё числится своим.
Она замолчала, потом тихо добавила:
— Теперь ясно, что это за книга. И почему за неё так сильно переживал Сатана. Она служила ему. Теперь - ты ее хозяин. Но, почему тогда не унесло тебя, ты же тоже...ну...
Иоанн не ответил сразу. Он опустил взгляд на книгу, сжал переплёт.
— Хороший вопрос, — сказал он наконец. — Возможно, меня удерживает она.
Яга нахмурилась.
— Кстати, о книге. После первой и второй печати она сама открывалась. Показывала следующий шаг. А сейчас?
Иоанн перелистнул страницы. Бумага была мёртвой. Ни знака, ни движения.
— Ничего, — сказал он. — Совсем.
Это молчание книги было тревожнее любого предупреждения.
— Значит, что-то изменилось, — произнесла Яга. — Или мы делаем не то. Или находимся не там.
Иоанн поднял голову.
— Возможно, мы слишком далеко от разлома. Возможно, она связана с ним так же, как и всё остальное.
Яга посмотрела в сторону, куда унесло Акакия.
— В любом случае, беса надо найти.
— Да, — согласился Иоанн. — Пойдём туда. Посмотрим, откликнется ли книга.
Он убрал её под рясу.
— Если третья печать существует, она не появится сама по себе.
Они переглянулись — без лишних слов — и двинулись в путь.
***
Их путь растянулся на дни.
Леса сменялись полями, поля — снова лесами. Мороз держался ровный, злой, без истерик, но выматывающий. Ночами хрустел наст под ногами, днём дыхание висело паром. Они шли молча. Не из-за ссоры — из-за усталости.
Книга молчала.
Иоанн проверял её каждое утро, иногда и по несколько раз в день. Листы не шевелились, знаки не проступали. Она была тяжёлой, холодной, обычной — почти насмешкой над тем, что уже произошло.
Запасы таяли быстрее, чем хотелось признавать. Хлеб крошился в пальцах, сушёное мясо закончилось, травы, которые Яга брала на отвары, ушли почти все. Ночи стали длиннее, а шаг — тяжелее.
К вечеру очередного дня они увидели дым.
Небольшой городок стоял в низине, укрытый от ветра. Над крышами тянулись струйки дыма, в окнах горел свет. Звон колоколов доносился негромко, но празднично.
— Святки, — сказала Яга, прислушавшись. — Или уже близко.
Иоанн кивнул. Слова были лишними.
Они вошли в город, когда начинало смеркаться. Улицы были украшены еловыми ветками, лентами, простыми деревянными звёздами. Люди спешили с корзинами, смеялись, переговаривались. Пахло выпечкой, дымом, горячим мёдом.
На них смотрели — сначала с осторожностью, потом с интересом. Путников в такую пору принимали охотно. Особенно тех, у кого в глазах усталость, а не злой умысел.
Им предложили горячий хлеб. Потом миску похлёбки. Потом место у печи.
— В праздники грех не делиться, — сказала хозяйка дома, где они остановились. — Мороз всех равняет.
Яга отогрела руки, Иоанн снял рясу и повесил её ближе к теплу. Тело ныло, голова гудела, но впервые за долгое время это была обычная, человеческая усталость.
За окном смеялись дети. Кто-то пел колядку, сбиваясь, но от души. Книга лежала рядом. Молчала. Иоанн посмотрел на неё, потом на огонь в печи.
— Может, — тихо сказал он, — нам дали передышку.
Яга ничего не ответила. Она смотрела на огонь и думала о тех, кого рядом не было.
Рождество наступило тихо — и сразу неправильно.
Болезнь началась незаметно. Сначала слабость. Потом жар. У женщин — особенно у беременных — ночные обмороки, тяжёлое дыхание, страх без причины. Дети плакали, не просыпаясь, метались, будто от дурных снов. Ни травы, ни отвары не помогали. К утру таких домов стало слишком много, чтобы считать это совпадением.
Люди испугались.
Наши путники еще ничего не знали и уже собирались уходить. Запасы пополнили, ночь отогрелись — пора было в дорогу. Книга всё так же молчала, и это давило сильнее любого холода.
И именно тогда к дому пришёл староста.
Мужик лет пятидесяти, в добротной шубе, с лицом уставшим и тревожным. Он долго мял шапку в руках, прежде чем заговорить.
— Сказали, у нас остановился странствующий священник… — начал он осторожно. — Наш пропал перед праздниками. Ушёл к окраине, к больной женщине — и не вернулся. А теперь вот это.
Колобок успел застыть на лавке обычным, бесчувственным комом теста. Яга поправила подол, встала так, чтобы костяная нога ушла в тень. Староста скользнул по ней взглядом — задержался на рыжих волосах, нахмурился, но тут же отвёл глаза.
Совпадение. В праздник всякое бывает. А если она со священником — значит, не их рук дело.
— Люди говорят, — продолжил он тише, — что завелась нечисть. В Рождество граница тонкая, сами знаете. Прошу… если можете помочь — помогите. Хотя бы понять, с чем мы имеем дело.
Иоанн ответил не сразу. Он посмотрел на Ягу, на Колобка, на книгу. Потом кивнул.
— Отведите меня, — сказал он старосте. — К домам. К тем, кто болен.
Он попросил Ягу и Колобка остаться. Без объяснений — просто попросил. Яга не спорила. Перед тем как он вышел, она вложила ему в ладонь маленькое зеркальце, холодное и гладкое.
— Если что — смотри, — тихо сказала она. — Я услышу.
Иоанн сжал зеркальце, спрятал и вышел вслед за старостой в морозный, тревожный рождественский день.
Иоанн ходил по домам до глубокой ночи.
Город оказался небольшим, но больных хватало. Староста вёл его от двери к двери, стучал первым, объяснял, кто пришёл, и всякий раз люди отступали, пропуская священника с надеждой и страхом одновременно. Там, где не помогали травы, настои и лекари, люди искали помощи у Бога.
Внутри везде было похоже. Жаркий, спертый воздух, пахнущий потом, дымом и настоями трав. Женщины лежали неподвижно, с руками на животе, бледные, будто из них медленно вытягивали жизнь. Дети метались, скрипели зубами, бормотали что-то сквозь сон, а иногда открывали глаза — пустые, не детские, как у тех, кто смотрит не сюда.
Иоанн молился над каждым.
Не громко, без показного пафоса. Он вставал у изголовья, клал руку на лоб или на грудь, читал молитву — ровно, уверенно, будто выстраивал вокруг человека невидимую стену. Где-то становилось легче: дыхание выравнивалось, жар спадал, судороги отпускали. Где-то — нет. Там он чувствовал сопротивление, вязкое, упрямое, как грязь под ногами.
Иоанн начал замечать детали.
На окнах — едва различимые следы, будто кто-то касался стекла грязными пальцами, оставляя жирный, тёмный налёт. Под подоконниками — клочья шерсти, не кошачьей и не собачьей, жёсткой, с серым отливом. В одном доме он увидел миску с молоком, вынесенную за порог, и рядом — следы босых ног, узких, с неестественно вытянутыми пальцами.
— Это для кого? — спросил он тихо.
Хозяйка отвела глаза.
— Сказали… если оставить, болезнь отступит.
В другом доме, у колыбели, он почувствовал запах — не гниль, не дым, а что-то старое, кислое, как давно немытое тело. Под кроватью нашёлся куриный череп, перевязанный ниткой.
Иоанн ничего не сказал. Только запомнил. Староста всё больше мрачнел.
— Это не мор, да? Я же прав, — спросил он, когда они вышли на улицу, и мороз ударил в лицо.
— Нет, — ответил Иоанн. — Это кто-то живой. И очень голодный.
В одном из последних домов он задержался дольше обычного. Беременная женщина билась в бреду, губы её шептали чужие слова, не молитву. Когда Иоанн начал читать, воздух в комнате дрогнул. Свеча затрещала, пламя вытянулось, потемнело. Он усилил голос, и под его рукой тело женщины резко дёрнулось — так, будто из неё что-то вырывали.
На полу, у печи, мелькнула тень. Короткая, сгорбленная. И пропала. После этого стало тише.
Выполнив работу, Иоанн вернулся обратно. Сразу попросил воды, умылся и только потом начал говорить.
— Яга, — сказал он негромко. — Это не порча в обычном смысле. Кто-то кормится больными. Оставляет следы: шерсть, кости, следы на окнах. Думаю, работает через животных, или становится ими. Приходит ночью. Активна сейчас — в святки.
Яга выслушала его молча. Когда он закончил, она медленно выдохнула и сказала ровно, почти буднично:
— Вештица.
Иоанн нахмурился.
— Уверена?
— Увереннее некуда. Паразит. Жрёт не мясо — силы. Насылает болезни, порчу, страх. С виду — карикатура на ведьму: горбатая, косая, нос крючком, ноги волосатые. Прямо как в детских сказках про злую старуху. Только это не сказка. Если не прижмём её сейчас — она нажрётся, уйдёт в спячку, а эти люди просто не доживут до весны.
Иоанн помолчал.
— Где она обитает?
— В заброшенных местах. Пустые дома, развалины, старые капища, окраины, куда люди боятся ходить, — Яга оглянулась вокруг, будто проверяя город взглядом. — Но здесь… живой город. Ухоженный. Видно, что староста толковый, всё под контролем.
— Я не видел ничего заброшенного, — подтвердил Иоанн. — Все дома заселены. Даже на отшибе.
Яга прищурилась.
— Погоди. Староста говорил, что их священник пропал перед праздниками?
— Да. Ушёл к больной женщине на окраину. И не вернулся.
Яга резко выпрямилась.
— Ты был в том доме?
— Нет. Я шел туда, куда вел староста. Не помню чтобы мы были где-то на окраине...
— Вот с неё всё и началось, — сказала Яга тихо. — После спячки Вештица слаба. Она просыпается за несколько дней до праздников. И всегда начинает с одиночек. Тех, кого не сразу хватятся.
Она посмотрела на Иоанна прямо.
— Если нет заброшенных мест, то самый идеальный вариант - окраина. Священник, возможно, просто пошел проверить женщину, один — удобная добыча. Хоть и питается она через болезни и порчу, тех кто встаёт на пути, она может и загрызть.
— Значит, туда.
— Туда, — кивнула Яга. — Пока она ещё здесь. Пока не поздно.
Дорога к окраине заняла меньше времени, чем они думали. Город быстро редел, огни гасли один за другим, дома становились ниже, тише, осторожнее. Снег здесь был нетоптаный, хрустел под ногами слишком громко. Колобок катился молча — редкий случай. Даже он чувствовал: место нехорошее.
Дом стоял в стороне от остальных. Не развалина, не заброшка — ухоженный, с целой крышей и закрытыми ставнями. Именно это и настораживало.
Иоанн постучал. Пауза вышла длинной. Потом за дверью послышались шаги — неуверенные, сбитые, с неправильным ритмом. Дверь открылась.
На пороге стояла женщина средних лет. Чистая. Лицо спокойное, даже приветливое. Но глаза смотрели мимо. Не на Иоанна, не на Ягу — куда-то сквозь них.
— Заходите, — сказала она ровным голосом. — Холодно.
Иоанн кивнул, сделал шаг вперёд. Яга, когда женщина отвернулась, наклонилась, позволила колобку запрыгнуть в корзину, что взяла с собой именно для такого случая, и вошла следом.
Внутри дом был тёплый, натопленный. Слишком тёплый. Воздух густой, липкий, пах травами, прелым деревом и чем-то сладким, тяжёлым. Колдовство здесь не пряталось — оно лежало пластами, в стенах, в полу, в потолке.
Женщина закрыла дверь. Руки у неё дрогнули, но не так, как у живого человека — движения шли с задержкой, как у плохо заведённой куклы.
— Мы слышали, к вам приходил священник, — начал Иоанн мягко. — Перед праздниками. Помните?
— Священник. Да. Помню, — ответила она сразу. Слишком сразу. — Он молился. Долго. А потом ушел.
Женщина замерла. Губы дрогнули, но улыбка не исчезла. Яга шагнула вперёд.
— Встань-поднимись, в истинном обличии явись, — сказала она спокойно.
Глаза женщины резко дёрнулись и наконец сфокусировались. На Яге. Улыбка расползлась шире, не по-человечески.
— Ты мне мешаешь, костяная, — голос стал хриплым, двойным. — Это мой дом. Моя еда.
Кожа женщины пошла волнами. Спина выгнулась с сухим треском. Под платьем что-то зашевелилось, полезло наружу. Лицо перекосило, нос вытянулся, глаза разъехались, из-под подола показались волосатые ноги с крючковатыми пальцами. Вештица вышла наружу, стряхнув человеческую оболочку, как ненужную одежду.
— Ну здравствуй, — сказала Яга. — Я тебя почуяла ещё с порога.
Вештица завизжала и метнулась вперёд. Дом дернулся, стены застонали. С потолка посыпалась сажа. Колобок рванулся первым, подпрыгнул и врезался ей в грудь, как ядро.
— Сгинь, страшила святочная! — заорал он.
Вештица взвыла и сомкнула зубы. Хруст был мерзкий, влажный. От Колобка отлетел кусок, упал на пол и задымился.
— Ах ты, ладно! Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел... — завопил Колобок.
Она рванулась к Иоанну, быстро, резко, рассчитывая на испуг. Когти полоснули воздух рядом с его лицом. Иоанн не отскочил. Он шагнул назад и начал читать молитву — не громко, но уверенно, держа ритм. Воздух перед ним стал плотным, будто сопротивлялся движению. Вештицу это не остановило, но замедлило — её бросило в сторону, ударило о стену. Она взвизгнула и выпустила изо рта тёмный пар. Он потянулся к Иоанну, липкий, холодный.
Иоанн продолжал читать. Не быстрее, не громче — просто не останавливаясь. Слова ложились ровно, не давая Вештице выскользнуть. Она начала слабеть — движения стали дёргаными, злость сменилась страхом.
Яга не дала ей второй попытки на атаку. Она метнула руку, и Вештицу припечатало к стене невидимой силой. Та заскребла когтями, попыталась вырваться, но Яга уже читала заклятие — короткое, злое, древнее. Они читали вместе, но каждый своё.
Пол под ногами Вештицы пошёл трещинами. Из них вырвались корни, чёрные, жилистые, обвили её ноги, руки, шею. Вештица захрипела, попыталась вселиться — тень метнулась к кошке у печи, к крысе под лавкой, к воробью за окном. Яга щёлкнула пальцами, и все выходы захлопнулись разом.
— Нет, кривоносая, — сказала она. — Сегодня ты никуда не пойдёшь.
Та ещё пыталась цепляться, оставляя царапины на досках, но сил уже не было. Тело рассыпалось серой пылью и исчезло, как будто его никогда не существовало.
Тишина вернулась медленно. Колдовство ушло. Колобок докатился до стены, тяжело дыша.
— Минус кусок… — буркнул он. — Но я ещё в строю.
Иоанн опустил руки. Он побледнел, но стоял ровно.
— Женщина была мертва ещё тогда, — сказал он. — Она просто доедала ее тут. И использовала дом, как убежище.
Яга кивнула.
— Да. Но дальше бы пошли дети.
Колобок вдруг резко шикнул, так что оба вздрогнули.
— Тсс. Вы это слышите?
Яга замерла, присела, ладонью коснулась пола. Доски под пальцами были холодные и… живые. Где-то внизу раздался глухой стон, слабый.
— Погреб, — сказала она. — И не пустой.
Крышку нашли быстро. Засов был старый, заржавевший, но податливый. Когда подняли люк, оттуда пахнуло сыростью и гнилью. Иоанн первым спустился вниз.
В углу, привалившись к стене, сидел человек. Лицо серое, щеки впалые, борода спутанная, вся ряса в пятнах воска и засохшей крови. Он открыл глаза не сразу — сначала дернулись губы, потом он хрипло вдохнул.
— Жив… — выдохнул он, словно сам не верил.
— Жив, — подтвердил Иоанн. — И вовремя.
Священника звали отец Прохор. Высокий, даже сейчас, несмотря на слабость, с прямой спиной, как будто привычка держаться не позволяла ему сгорбиться окончательно. Глаза светлые, упрямые — такие не ломаются быстро. Он рассказал, как пришёл к больной женщине, как понял, что в доме неладно, но было уже поздно. Вештица не убила его — берегла. Молитва держала её на расстоянии, но и выбраться он не мог.
Рядом с ним лежало тело настоящей хозяйки дома. Высохшее, почти пустое, как старая оболочка. Яга накрыла его тканью и коротко кивнула — всё стало на свои места.
Отец Прохор долго благодарил, путался в словах, крестился дрожащими руками. Иоанн слушал молча, потом просто помог ему подняться.
— Живи, — сказал он. — Этого достаточно.
Перед самым уходом к ним пришёл староста. Снял шапку, мял её в руках, благодарил долго, сбивчиво. Потом, не слушая возражений, сунул мешочек с деньгами, узел с хлебом, вяленым мясом, тёплыми лепёшками.
— На дорогу, — сказал он твёрдо. — Не обижайте.
Они ушли рано, когда город ещё спал после праздников. Сил стало чуть больше, дорога — чуть легче, но книга так и молчала. Ни знака, ни шороха страниц.
Лес снова принял их — без слов и обещаний.
Каждый думал о своём, но мысль была одна.
Об Акакии.
О том, куда его унесло.
И можно ли ещё успеть.
Продолжение следует...