Глава 11. Рукопашный бой
Сентябрь встретил их холодными дождями и новым расписанием.
Вика стояла на плацу вместе со всеми и слушала, как начальник академии зачитывает планы на второй курс. Рядом переминалась с ноги на ногу Наташа, сзади кто-то кашлянул, кто-то зевнул.
— В этом году, — говорил начальник, — в программу добавляются новые дисциплины. Рукопашный бой. Основы военно-полевой медицины. Выживание в экстремальных условиях. И углублённая тактическая подготовка.
По строю пронёсся сдержанный гул.
— Рукопашный бой, — прошептала Наташа. — Вот это да.
— Ты рада?
— Я с детства хотела научиться морды бить. — Наташа ухмыльнулась. — А ты?
— Я с детства хотела научиться не получать по морде.
— Научишься. Мы же вместе.
Вика улыбнулась. Впервые за долгое время ей показалось, что всё будет хорошо.
Первый урок рукопашного боя проходил в спортзале. Огромное помещение с матами на полу, зеркалами на стенах и запахом пота, который, казалось, въелся в каждый сантиметр пространства. Инструктор — мужчина лет пятидесяти, с лицом, похожим на старый чемодан, и руками, которые, казалось, могли гнуть железо.
— Меня зовут прапорщик Костров, — представился он. — Для вас — дядя Костя. Я научу вас выживать. В рукопашной схватке нет правил. Есть только ты и враг. И задача — сделать так, чтобы враг упал, а ты стоял. Всё понятно?
— Так точно! — грянул строй.
— Тогда начнём с простого. — Он обвёл взглядом курсантов. — Разбиться на пары. Отрабатываем базовую стойку и захват.
Вика оказалась в паре с Наташей. Они встали друг напротив друга, приняли стойку.
— Руки выше, — скомандовал дядя Костя, проходя между ними. — Ноги шире. Спина прямая. Ты не горбатиться должна, а врага ждать.
Он остановился напротив Вики, посмотрел на неё оценивающе.
— Девчонка?
— Девушка, — поправила Вика.
— Для меня ты — курсант. — Он усмехнулся. — Давай покажи, что умеешь. Атакуй меня.
— Вас?
— Меня. Не бойся, не укушу.
Вика шагнула вперёд, пытаясь сделать захват. Дядя Костя даже не шелохнулся — просто перехватил её руку, крутанул, и через секунду она уже лежала на мате, глядя в потолок.
— Быстро, — сказал он, протягивая руку. — Но слабо. Ты думаешь, а надо чувствовать. Тело должно работать быстрее головы.
Она поднялась, отряхиваясь.
— Ещё раз?
— Ещё раз.
Она атаковала снова. И снова оказалась на мате.
— Хорошо, — сказал дядя Костя. — Упрямая. Это плюс.
К концу урока на теле Вики не было живого места — синяки, ссадины, ушибы. Но она вставала после каждого падения.
— Ты как? — спросила Наташа.
— Жива.
— Больно?
— Очень.
— Завтра будет ещё больнее.
— Знаю.
Она улыбнулась.
Александр на рукопашном бое был в другой группе. Но иногда их группы пересекались на общих занятиях. И тогда Вика ловила на себе его взгляд. Он смотрел на неё. Не насмешливо, не презрительно. Просто смотрел — как смотрят на что-то непонятное, что не вписывается в картину мира.
Однажды, после особенно жёсткой тренировки, когда она еле доползла до скамейки, он подошёл.
— Дай руку, — сказал он.
— Что?
— Руку дай.
Она протянула. Он взял её ладонь, повернул, посмотрел на сбитые костяшки.
— Плохо, — сказал он. — Ты кулак неправильно сжимаешь. Вот сюда смотри.
Он показал, как правильно. Медленно, терпеливо, как учат детей.
— Поняла?
— Кажется.
— Не кажется, а точно. — Он посмотрел ей в глаза. — Ты на тренировках не думай. Ты делай. Тело запомнит быстрее, чем голова.
Он ушёл. Вика смотрела на свою руку, на свою ладонь, до сих пор чувствуя тепло его пальцев.
— Чего это он? — спросила подошедшая Наташа.
— Не знаю. — Вика пожала плечами. — Наверное, просто помочь хотел.
— Ага. — Наташа хмыкнула. — Просто помочь. Конечно.
Глава 12. Танцы (исправленная)
Из лазарета Вика вышла через пять дней.
Голова ещё болела, но терпимо. В глазах иногда двоилось, но врачи сказали, что пройдёт. Синяки на теле цвели всеми цветами радуги — от фиолетового до жёлто-зелёного.
Наташа встретила её у выхода.
— Живая?
— Живая.
— Ходить можешь?
— Могу.
— Тогда пошли. У нас через час танцы.
Вика застонала.
— Только не это.
— А вот это. — Наташа подхватила её под руку. — Елизавета Павловна уже спрашивала, где ты. Сказала, что пропустила три занятия и теперь будешь догонять.
— Я больная.
— Она сказала, что танцы лечат.
— Она издевается?
— Она Елизавета Павловна. Она всегда знает лучше.
Александр приходил в лазарет каждый вечер. Она делала вид, что спит. Но однажды не выдержала.
— Зачем ты приходишь? Ты же хотел, чтобы я ушла.
Он долго молчал. Потом ответил:
— Хотел. Но когда ты лежала там, на матах, и не вставала... я испугался.
— Чего?
— Что ты правда уйдёшь. Не из академии. Совсем.
Она открыла глаза. Посмотрела на него.
— Ты противоречишь сам себе, Воронцов.
— Знаю.
— И что теперь?
— Не знаю. — Он поднялся. — Просто... выздоравливай.
И ушёл. Она смотрела в потолок и пыталась понять, что это было.
На танцах её поставили в пару с Кравчуком.
— А где Воронцов? — спросила Наташа.
— С Леной встречается. По субботам. — ответил кто-то.
Вика сделала вид, что не слышит.
Кравчук танцевал неуклюже, но старательно. Он постоянно извинялся, наступал на ноги, краснел.
— Ты не думай, — сказал он вдруг. — Я знаю, что я не Воронцов.
— При чём тут Воронцов?
— Ну... вы же с ним всегда танцевали.
— Было дело.
— А теперь нет. — Он вздохнул. — Жалко. У вас красиво получалось.
Вика посмотрела на него.
— Кравчук, ты хороший парень.
— Я знаю. — Он улыбнулся грустно. — Поэтому я всегда второй.
— Что?
— Ничего. Танцуем дальше.
Они танцевали. Вика смотрела куда-то в сторону, где раньше стоял Александр. Теперь там была пустота.
Глава 13. Лыжи
Декабрь ударил морозами.
Вика стояла на утреннем построении и чувствовала, как холод пробирается под шинель, под гимнастёрку, под кожу. Рядом переминалась с ноги на ногу Наташа, пытаясь согреться.
— Третья группа! — крикнул Ковалёв. — Сегодня лыжная подготовка. Сбор через час.
— Лыжи, — простонала Наташа. — Я ненавижу лыжи.
— Ты всё ненавидишь.
— Потому что всё тяжело.
Вика усмехнулась. За последние месяцы она научилась не жаловаться. Жалобы отнимают силы, а силы нужны для другого. Для бега, для стрельбы, для танцев. Для того, чтобы вставать после каждого падения.
Лыжная трасса петляла по замёрзшему озеру и уходила в лес. Вика бежала в середине группы, стараясь не отставать. Лыжи скользили по насту, дыхание вырывалось белыми облаками.
— Не отставай! — крикнул кто-то сзади.
Она прибавила скорость. Лёгкие горели, ноги гудели, но она бежала.
Впереди мелькнул знакомый силуэт. Александр. Он бежал легко, красиво, будто не замечая ни холода, ни усталости.
Она смотрела на его спину и думала о том, что сказал Громов. О том, что Александр сидел в лазарете всю ночь. О том, что на танцах его рука на её талии стала чуть мягче.
— Соколова, в сторону! — крикнул кто-то.
Она резко свернула, чуть не врезавшись в дерево. Лыжи разъехались, и она рухнула в снег.
— Твою мать, — выдохнула она, пытаясь встать.
Лыжи путались, палки скользили, снег забивался в рукава. Мимо пробегали курсанты, кто-то смеялся, кто-то просто не обращал внимания.
— Помочь? — раздалось сверху.
Она подняла голову. Александр стоял над ней, протягивая руку.
— Справлюсь.
— Вижу, как справляешься.
Она всё же взяла его руку. Он рванул её вверх так легко, будто она ничего не весила.
— Лыжи поправь, — сказал он. — Крепления ослабли.
Она наклонилась, пытаясь понять, что с ними не так. Он вздохнул, опустился на колено рядом и сам всё поправил.
— Держись за мной, — сказал он, вставая. — Не отставай.
И побежал дальше. Она побежала за ним. Впервые она бежала не за группой, не за нормативом — за ним. И почему-то бежалось легче.
На полигоне устроили привал. Костры, дым, запах гретого чая и тушёнки. Вика сидела на поваленном дереве, глядя на огонь. Рядом пристроилась Наташа.
— Ты чего светишься? — спросила она.
— Не светлюсь.
— Светишься. С тех пор как он тебя из сугроба вытащил.
— Он просто помог.
— Ага. — Наташа хмыкнула. — Просто помог. Просто руку подал. Просто крепления поправил. Просто за собой позвал.
— Замолчи.
— Молчу. — Наташа улыбнулась. — Но ты сама посмотри на себя. Щёки красные, глаза горят.
— Это мороз.
— Это не мороз.
Вика отвернулась к костру. Она не хотела признаваться даже себе в том, что происходило внутри. Что после его рук, после его слов, после того, как он позвал её за собой, внутри разливалось тепло. Тёплое, опасное, ненужное тепло.
Александр сидел у другого костра, в кругу своих. Кравчук что-то рассказывал, парни смеялись. Он не смеялся. Сидел, смотрел в огонь, иногда поднимал глаза и смотрел в её сторону.
Один раз их взгляды встретились. Он не отвернулся. И она не отвернулась.
В казарму вернулись затемно. Уставшие, замёрзшие, но довольные. Вика скинула мокрую форму, забралась под одеяло и закрыла глаза.
— Соколова, — позвала Наташа из темноты. — Спишь?
— Нет.
— Я вот что думаю... А если он тебя тоже... ну это...
— Не говори ерунды.
— Я серьёзно. Он на тебя смотрит. Постоянно.
— Он смотрит, потому что ненавидит.
— А если это одно и то же?
Вика открыла глаза и уставилась в потолок.
— Не знаю, Наташ. Я ничего не знаю.
— А что ты чувствуешь?
— Ничего.
— Врёшь.
— Знаю.
Они замолчали. Где-то вдалеке завыла метель.
Перед Новым годом был бал. Традиционный, офицерский, с платьями и мундирами. Елизавета Павловна готовилась к нему как к генеральному сражению.
— Девушки должны быть в платьях, — объявила она. — Настоящих, бальных. Курсанты — в парадной форме. Будут гости, будут офицеры из штаба, будет приём. Это не просто танцы, это лицо академии.
Вика смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Платье ей дала Наташа — своё, привезённое из дома. Длинное, тёмно-синее, с открытыми плечами. Волосы распустили, уложили, подвели глаза.
— Ты красивая, — сказала Наташа просто.
— Я страшная.
— Ты красивая. Просто не привыкла.
Вика смотрела на своё отражение и видела чужую девушку. Тонкую, с бледной кожей, с тёмными кругами под глазами, но почему-то красивую.
— Пошли, — Наташа взяла её за руку. — Пора.
Зал сиял огнями. Люстры, зеркала, цветы. Офицеры в парадных мундирах, девушки в платьях, музыка, смех, говор. Вика стояла у входа и чувствовала, что не может сделать шаг.
— Идём, — потянула её Наташа. — Не стой столбом.
Они вошли. Вика сразу увидела его. Александр стоял у колонны, в парадном мундире, с аксельбантами, при всех наградах. Он разговаривал с какими-то старшими офицерами и выглядел... взрослым. Настоящим офицером.
Он поднял глаза и увидел её. На секунду — всего на секунду — в его глазах мелькнуло что-то. Удивление? Восхищение? Она не успела понять. Он уже отвернулся.
— Приглашаю на первый танец! — объявил распорядитель.
Вика осталась у стены. Парни приглашали девушек, пары выходили в центр, зал закружился в вальсе.
— Танцуешь? — раздалось рядом.
Она обернулась. Кравчук. Улыбается, протягивает руку.
— Танцую, — улыбнулась она в ответ.
Они вышли в круг. Кравчук танцевал неуклюже, но старательно, всё время извинялся, когда наступал на ноги.
— Ты сегодня красивая, — сказал он. — Прям не узнать.
— Спасибо.
— А Воронцов на тебя весь вечер смотрит. Заметил?
— Нет.
— А я заметил. Стоит, глазами сверлит. Ревнует, наверное.
— С чего ему ревновать?
— А кто ж его знает. — Кравчук пожал плечами. — Может, сам не знает.
Танец закончился. Кравчук отвёл её к стене и пошёл за напитками.
— Соколова, — раздалось за спиной.
Она обернулась. Александр.
— Танцуешь?
— С тобой?
— Со мной.
Она посмотрела на него. В его глазах не было насмешки. Не было презрения. Было что-то другое. Что-то, чему она не знала названия.
— Танцую, — сказала она.
Он взял её за руку и повёл в круг.
Они танцевали молча. Он вёл осторожно, бережно, будто боялся сломать. Она смотрела ему в глаза и не могла отвести взгляд.
— Ты красивая, — сказал он вдруг.
Она замерла.
— Что?
— Я сказал, ты красивая. — Он усмехнулся. — Или ты глухая?
— Я слышала. Просто... ты первый раз...
— Я знаю.
Они танцевали. Зал плыл вокруг, но для них двоих сейчас не было никого.
— Я всё ещё считаю, что тебе здесь не место, — сказал он тихо.
— Я знаю.
— Но я рад, что ты здесь.
Она подняла на него глаза.
— Почему?
Он не ответил. Только прижал её чуть ближе и закружил в вальсе.
Глава 14. Наблюдатель
Полковник Громов стоял у окна в дальнем конце зала и медленно потягивал шампанское из тонкого бокала.
Он не любил балы. Слишком много людей, слишком много фальши, слишком много молодых дураков, которые думают, что война — это красиво. Но присутствовать было надо. Начальство велело, традиция требовала, да и присмотреть за курсантами лишний раз не помешает. Особенно за некоторыми.
Он смотрел, как пары кружатся в вальсе. Девушки в платьях, парни в мундирах — все такие серьёзные, такие взрослые, такие наивные. Никто из них ещё не знает, что их ждёт. Никто не нюхал настоящего пороха, не видел смерти в лицо, не хоронил друзей. Кроме него. Но он уже старый.
Взгляд скользнул по залу и остановился на одной паре. Воронцов и Соколова.
Громов усмехнулся. Интересно. Он наблюдал за ними уже несколько месяцев. С того самого дня, как нашёл её в яме — грязную, замёрзшую, но не сломленную. С тех пор он следил за ней. За её упрямством, за её падениями, за её подъёмами. И за ним. За Воронцовым.
Сейчас они танцевали. Он вёл жёстко, но аккуратно. Она смотрела ему в глаза. Между ними было расстояние в полшага, но Громов чувствовал это напряжение за километр.
— Любопытно, — пробормотал он себе под нос.
— Что любопытно, Пал Палыч? — к нему подошёл Ковалёв, его бывший ученик, теперь командир взвода.
— Да вот, смотрю на молодёжь. — Громов кивнул в сторону танцующих. — Видишь этих двоих?
Ковалёв присмотрелся.
— Воронцов и Соколова? А что с ними?
— Они друг друга ненавидят.
— Ну да. — Ковалёв пожал плечами. — Он её с первого дня троллит. Она его терпеть не может. Вся академия знает.
— Вся академия знает, что они ненавидят друг друга. — Громов повернулся к Ковалёву. — А ты посмотри, как он её держит.
Ковалёв посмотрел.
— Ну... аккуратно как-то. Не как обычно.
— Вот именно. Не как обычно. — Громов отпил шампанского. — Он её бережёт. Сам не понимая этого. А она ему смотрит в глаза так, будто ничего вокруг не существует.
— Думаете, у них...
— Я ничего не думаю. — Громов покачал головой. — Я просто наблюдаю. А наблюдения показывают, что эти двое — ходячая бомба замедленного действия.
— В смысле?
— В том смысле, что когда они наконец поймут, что происходит — будет поздно. Или уже будет война. Или они друг друга поубивают. Или... — он не договорил.
— Или что?
— Или получится что-то очень сильное. — Громов поставил бокал на подоконник. — Ладно, идём, познакомишь меня с родителями кого-нибудь из твоих. Начальство любит, когда мы с гражданскими общаемся.
Они отошли от окна, но Громов ещё раз обернулся на танцующих. Воронцов что-то сказал Соколовой. Та подняла голову, посмотрела на него. На секунду — всего на секунду — между ними что-то мелькнуло. Что-то, что не имело отношения к ненависти.
Громов усмехнулся и пошёл к гостям.
Вика не знала, что за ними наблюдают. Для неё сейчас существовал только он. Его рука на талии, его дыхание, его глаза.
— Ты чего смотришь? — спросил он.
— На тебя смотрю.
— Зачем?
— Не знаю. — Она отвела взгляд. — Просто смотрю.
— Странная ты, Соколова.
— Я знаю.
Они танцевали молча. Вокруг гремела музыка, смеялись люди, кто-то фотографировался, кто-то пил шампанское. Для них двоих этого не существовало.
— Слушай, — сказал он вдруг. — Тот спарринг...
— Забудь.
— Нет, ты послушай. Я не жалею, что ударил.
Она подняла на него глаза. В них не было обиды, только вопрос.
— Я знаю, что не жалеешь.
— Я хотел, чтобы ты ушла.
— Я знаю.
— И что? — Он усмехнулся. — Ты всё ещё здесь.
— А ты всё ещё хочешь, чтобы я ушла?
Он молчал долго. Так долго, что она уже не ждала ответа.
— Не знаю, — сказал он наконец. — Раньше хотел. А теперь... не знаю.
Музыка стихла. Танец закончился. Он отпустил её, отступил на шаг. Поклонился — коротко, по-военному.
— Спасибо за танец, Соколова.
— Спасибо, Воронцов.
Он развернулся и ушёл, даже не оглянувшись. Вика смотрела ему вслед и чувствовала, как внутри всё дрожит.
— Эй, — Наташа подошла сзади. — Ты чего застыла?
— Ничего.
— А чего лицо такое?
— Какое?
— Будто тебя ударили. Только по-другому.
Вика посмотрела на неё.
— Он сказал, что не знает, хочет ли, чтобы я ушла.
— И всё?
— И всё.
Наташа присвистнула.
— Это прогресс, Соколова. Большой прогресс.
— Или нет.
— Или да. — Наташа взял её под руку. — Пошли, выпьем чего-нибудь. У тебя лицо бледное.
Они пошли к столу с напитками, но Вика всё время оглядывалась. Он стоял у колонны и смотрел на неё.
— Товарищ полковник, — к Громову подошёл адъютант. — Вас просят к начальнику академии.
— Иду.
Громов отставил бокал и направился через зал. Путь лежал мимо колонны, у которой стоял Воронцов.
— Воронцов, — кивнул он на ходу.
— Товарищ полковник.
Громов остановился.
— Хорошо танцуешь, — сказал он. — Мать учила?
— Так точно. — Александр удивился. — Откуда знаете?
— Знаю. — Громов посмотрел на него внимательно. — А с Соколовой у вас интересно получается.
— Что именно?
— Танец. Вы её ведёте жёстко, но бережно. Как будто она стеклянная.
Александр молчал.
— Я за ней наблюдаю, — продолжал Громов. — С той самой ямы. Она сильная. Сильнее, чем кажется. И упрямая. Такие не сдаются.
— Я знаю.
— Знаешь? — Громов усмехнулся. — Тогда зачем пытался её выбить?
Александр побледнел.
— Я... это был спарринг...
— Не ври мне, Воронцов. Я на этой войне сто лет. Я такие взгляды, как у тебя, за километр вижу. — Он понизил голос. — Ты боишься, что она тебе небезразлична. И вместо того чтобы признаться себе в этом, пытаешься её вышвырнуть. Так?
Александр молчал, глядя в пол.
— Я не лезу в ваши дела, — сказал Громов. — Это ваше личное. Но запомни одно: она не сломается. Сколько бы ты её ни бил. Она будет вставать. Потому что она — воин. Как и ты.
Он хлопнул Александра по плечу и пошёл дальше. Александр остался стоять у колонны.
Поздно ночью, когда бал закончился и все разошлись, Вика сидела в казарме и смотрела в окно.
— Не спишь? — Наташа подсела рядом.
— Не сплю.
— О нём думаешь?
— О нём.
— Дура.
— Знаю.
— И что будешь делать?
Вика посмотрела на неё.
— Ничего. Что я могу сделать? Он меня ненавидит. Я его ненавижу. Так и будем жить.
— А если нет?
— Если нет — ещё хуже.
Наташа вздохнула.
— Ты права. Это ещё хуже.
Они сидели и смотрели, как за окном падает снег. Где-то в другой казарме, на другой койке, лежал Александр и смотрел в потолок. Где-то в своём кабинете сидел полковник Громов и пил чай, глядя на фотографии выпускников. А за окнами падал снег. Белый, чистый, холодный. Как и всё в этой истории. Пока что.
Глава 15. Горячее
После бала прошла неделя.
Вика старательно избегала Александра. Не потому что боялась — потому что не знала, что делать с тем, что произошло. С его словами. С его взглядом. С тем, как он держал её в танце.
— Ты как с ума сошла, — сказала Наташа, застав её за очередной попыткой спрятаться в библиотеке. — Бегаешь от него, как заяц.
— Я не бегаю.
— Ты бегаешь. И выглядит это глупо.
— Пусть глупо. Зато безопасно.
Наташа хмыкнула.
— Безопасно? Соколова, от него вообще ничего безопасно. Ты либо влюбляйся, либо воюй. А это болото...
— Я не влюбляюсь.
— Врёшь.
— Знаю.
Вика захлопнула книгу и уставилась в окно. За окном мела метель. Февраль выдался злым, холодным, будто сама природа решила помочь академии проверять курсантов на прочность.
— Ладно, — вздохнула Наташа. — Пошли на ужин, а то опоздаем.
Они вышли в коридор. И сразу поняли: что-то случилось. Курсанты стояли группами, перешёптывались, кто-то бежал в сторону штаба. В воздухе висело напряжение, какое бывает перед грозой.
— Что случилось? — спросила Наташа у пробегавшего мимо Кравчука.
Тот остановился, перевёл дух.
— Беда, — сказал он. — Петрова и Казакова поймали.
— Где? — не поняла Вика.
— В спортзале. Ночью. — Кравчук понизил голос. — Вместе. В очень компрометирующей позе.
Наташа присвистнула.
— И что теперь?
— Отчисление. Обоих. Сегодня же. — Кравчук покачал головой. — Дураки. Знали же правила.
Он побежал дальше.
Вика с Наташей переглянулись.
— Вот это да, — сказала Наташа. — Я их знала. Петрова с нашего потока, Казаков со второго курса. Вроде нормальные ребята.
— Нормальные, — эхом отозвалась Вика. — А теперь...
— А теперь никого. — Наташа вздохнула. — Пошли, Соколова. Жизнь продолжается.
Но Вика смотрела в ту сторону, куда убежал Кравчук, и думала. О том, как легко всё может закончиться. О том, что одно неправильное движение — и ты за бортом. О том, что она сама чуть не потеряла голову на балу.
— Идём, — сказала она наконец. — Ты права.
В столовой было шумно. Все обсуждали случившееся. Кто-то осуждал, кто-то сочувствовал, кто-то просто пережёвывал новость вместе с ужином.
— Петрова, говорят, рыдала, когда уводили, — сказал кто-то за соседним столом.
— А Казаков молчал. Собрал вещи и ушёл.
— Дураки. Знали же, чем рискуют.
— Любовь, — хмыкнул кто-то.
— Какая любовь? Гормоны.
Вика ковырялась в тарелке, не чувствуя вкуса.
— Ты чего? — спросила Наташа.
— Думаю.
— О чём?
— О том, что они, наверное, любили друг друга. По-настоящему. Иначе зачем такой риск?
— Или просто трахаться хотели. — Наташа пожала плечами. — Не всё сразу любовь.
— А если любовь?
— Тогда жалко. — Наташа посерьёзнела. — Но правила есть правила.
Вика кивнула и снова уткнулась в тарелку. Краем глаза она заметила знакомый силуэт. Александр сидел за другим столом, в окружении своих. Он не ел, просто сидел и смотрел в одну точку. Их взгляды встретились на секунду. Вика отвела глаза первой.
Вечером в казарме было тихо. Обычно девчонки болтали, смеялись, обсуждали парней. Сегодня молчали. Койка Петровой пустовала, и это напоминало о том, что здесь никто не застрахован.
— Слышали? — сказала вдруг Лена, тихая девушка из их отделения. — Говорят, Казаков предлагал ей бежать.
— Куда бежать? — спросила кто-то.
— Не знаю. Просто бежать. Из академии, из города, из страны. А она отказалась. Сказала, что не хочет, чтобы он из-за неё жизнь ломал.
— И что теперь?
— А теперь его увезли. А она утром уедет. — Лена вздохнула. — Говорят, он плакал, когда её увидел.
Вика лежала на койке и смотрела в потолок. Она представляла себе эту картину: двое, которые любят друг друга, прощаются навсегда из-за того, что не удержались. Из-за того, что гормоны оказались сильнее правил. Или не гормоны? Может, правда любовь?
— Наташ, — позвала она тихо.
— М?
— А ты бы рискнула?
— Чем?
— Всем. — Вика повернулась к ней. — Если бы полюбила по-настоящему. Рискнула бы?
Наташа молчала долго.
— Не знаю, — сказала она наконец. — Наверное, да. А ты?
— Я тоже не знаю.
— Врёшь. Ты знаешь.
— Откуда?
— Потому что ты уже рискуешь. — Наташа посмотрела на неё в темноте. — Каждый день. Просто не признаёшься себе.
Вика промолчала.
На следующий день Петрову увезли. Вика стояла у окна и смотрела, как она идёт к машине — маленькая, сгорбленная, с чемоданом в руке. Рядом никто не шёл. Провожать запретили.
— Жалко, — сказала подошедшая Наташа.
— Да.
— Она хорошая была.
— Да.
— И Казаков нормальный парень.
— Да.
— А теперь обоих нет.
Вика молчала. Машина тронулась, выехала за ворота и скрылась за поворотом.
— Пойдём, — сказала Наташа. — У нас рукопашный через час.
— Иду.
Она отошла от окна, но в голове всё время крутилась одна мысль: «А если бы это были мы?»
На рукопашном дядя Костя был злее обычного.
— Случилось что? — спросил Кравчук у кого-то из старших.
— А то не знаешь? — ответили ему. — Казаков его любимым учеником был. Он его с первого курса вёл.
— Блин.
Вика смотрела, как дядя Костя гоняет курсантов по залу, и видела в его глазах боль. Спрятанную глубоко, но настоящую.
— Соколова! — крикнул он. — Выходи.
Она вышла в круг. Напротив неё встал парень с третьего курса — здоровый, злой, явно настроенный на жёсткий бой.
— Начали!
Она еле успела увернуться от первого удара. Второй пришёлся по корпусу, третий — по голове. Она упала.
— Вставай! — заорал дядя Костя.
Она встала. Ещё удар — она снова на мате.
— Вставай!
Она встала. В глазах темнело, но она встала.
— Хватит! — рявкнул дядя Костя. — Соколова, в сторону.
Она отошла, хромая.
— Ты чего? — подскочила Наташа.
— Ничего.
— Тебя же чуть не убили.
— Не убили же.
— Дура.
— Знаю.
Вика села на скамейку и закрыла глаза. В голове гудело, но это было даже приятно — отвлекало от других мыслей.
Кто-то сел рядом. Она открыла глаза. Александр.
— Ты как? — спросил он.
— Нормально.
— Врёшь.
— Знаю.
Он смотрел на неё. В его глазах не было насмешки. Было что-то другое.
— Слышала про Петрову и Казакова? — спросил он.
— Слышала.
— И что думаешь?
— Думаю, что они дураки.
— Почему?
— Потому что знали правила и всё равно нарушили.
— А если любили?
Она посмотрела на него.
— Тогда тем более дураки. Потому что любовь не стоит того, чтобы из-за неё всё терять.
Он усмехнулся.
— Ты жёсткая, Соколова.
— Я реалистка.
Он встал.
— А я думаю, что они не дураки. — Он посмотрел на неё сверху вниз. — Просто им не повезло. В другое время, в другом месте — может, всё было бы иначе.
Он ушёл. Вика смотрела ему вслед и думала о том, что он только что сказал. В другое время. В другом месте. Но время было это. И место было это. И они были здесь. И никуда от этого не деться.
Глава 16. Границы
После отчисления Петровой и Казакова в академии стало тихо. Слишком тихо.
Вика чувствовала это кожей — напряжение, повисшее в воздухе, как перед грозой. Курсанты старались лишний раз не смотреть друг на друга, не задерживаться в тёмных коридорах, не рисковать. Правила, которые раньше казались просто словами, вдруг стали реальностью.
— Как будто за нами следят, — сказала Наташа за ужином.
— Так и следят, — ответила Вика. — Громов сказал, что теперь патрули будут ходить чаще.
— Романтика.
— Ага. Особенно для тех, кто влюблён.
Наташа посмотрела на неё.
— Ты о ком-то конкретном?
— Я вообще.
— Врёшь.
— Знаю.
Она доела и пошла мыть посуду. Проходя мимо стола, где сидел Александр с ребятами, она случайно встретилась с ним взглядом. Он смотрел на неё. Долго. Так, что у неё внутри всё перевернулось.
— Соколова, — окликнул её Кравчук. — Ты чего застыла?
— Иду.
Она прошла мимо, стараясь не думать о том, что этот взгляд мог значить.
Март принёс оттепель. Снег таял, превращая плац в месиво из грязи и воды. Занятия проходили в спортзалах и классах, но воздух уже пах весной — чем-то новым, свежим, тревожным.
На рукопашном дядя Костя объявил зачёт.
— Работаем в парах, — сказал он. — Бой до трёх касаний. Кто проигрывает — отжимания.
Вика оглядела зал в поисках Наташи, но та уже была в паре с Кравчуком. Другие девчонки разобрали партнёров.
— Соколова, — раздалось сзади. — Давай со мной.
Она обернулась. Александр.
— Ты серьёзно?
— А что? Боишься?
— Нет.
— Тогда пошли.
Они вышли в круг. Дядя Костя посмотрел на них, усмехнулся, но ничего не сказал.
— Начали!
Александр атаковал сразу. Быстро, жёстко, но как-то... осторожно. Вика чувствовала, что он сдерживается. Не бьёт в полную силу.
— Ты чего? — спросила она, блокируя удар.
— Ничего.
— Дерись по-настоящему.
— Не хочу.
Она ударила сама — неожиданно, резко, в корпус. Он охнул, отступил на шаг.
— Вот теперь дерись, — сказала она.
Он усмехнулся. И атаковал по-настоящему. Это был не бой — это был танец. Жёсткий, быстрый, опасный. Она уворачивалась, падала, вставала, снова атаковала. Он блокировал, перехватывал, валил, но каждый раз давал ей подняться.
— Время! — крикнул дядя Костя.
Они замерли, тяжело дыша. У неё было два касания, у него — три.
— Соколова победила, — объявил дядя Костя. — Воронцов, отжимания пятьдесят.
Александр упал на пол и начал отжиматься. Вика стояла над ним, не веря.
— Ты специально? — спросила она тихо.
— Нет.
— Врёшь.
— Знаю. — Он усмехнулся, не прекращая отжиматься. — Но ты это заслужила.
Она смотрела на него и не знала, что сказать.
После зачёта они сидели в раздевалке. Вика перематывала руку — в пылу боя она содрала кожу о мат.
— Дай помогу, — раздалось сзади.
Она обернулась. Александр стоял в дверях.
— Ты как сюда зашёл? Это женская раздевалка.
— Там никого нет. Я быстро.
Он подошёл, взял её руку. Начал перематывать бинт — аккуратно, умело, как учили на медицине.
— Ты умеешь? — удивилась она.
— Мать медсестрой работала. Научила.
Он замолчал. Молчала и она.
— Слушай, — сказал он вдруг, не поднимая глаз. — Тот спарринг... я правда не специально.
— Врёшь.
— Нет. — Он поднял на неё глаза. — Я хотел, чтобы ты победила. Но не специально. Просто... когда я с тобой дерусь, я забываю, что надо побеждать.
Она смотрела на него и не верила своим ушам.
— Что ты несёшь?
— Правду. — Он закончил перевязку, но руку не отпустил. — Ты на меня странно действуешь, Соколова.
— Как?
— Не знаю. — Он усмехнулся. — Как будто я не я.
В раздевалку кто-то вошёл. Александр отпустил её руку и вышел, даже не оглянувшись. Вика осталась сидеть, глядя на забинтованную руку. Наташа, вошедшая через минуту, застала её в этом состоянии.
— Ты чего?
— Ничего.
— А чего рука забинтована?
— Он забинтовал.
— Кто?
— Он.
Наташа присвистнула.
— Соколова, у тебя всё лицо горит.
— Это после боя.
— Это после него.
Вика промолчала.
Вечером, перед отбоем, их вызвали к Громову.
Вика и Александр вошли в кабинет одновременно. Громов сидел за столом, листая какие-то бумаги.
— Садитесь, — сказал он, не поднимая глаз.
Они сели.
Громов отложил бумаги, посмотрел на них. Долго, внимательно.
— Я наблюдаю за вами уже полгода, — сказал он. — С той самой ямы, Соколова. И с того спарринга, Воронцов.
Они молчали.
— Вы знаете, что произошло с Петровой и Казаковым?
— Знаем, — ответили почти хором.
— И что вы об этом думаете?
— Они нарушили правила, — сказал Александр. — И поплатились.
— Правильно. — Громов кивнул. — А теперь скажите мне: между вами что-то есть?
Вика почувствовала, как кровь отлила от лица.
— Нет, — ответил Александр твёрдо.
— Нет, — эхом отозвалась Вика.
Громов смотрел на них. Долго. Очень долго.
— Я вам не верю, — сказал он наконец. — Но доказательств у меня нет. Поэтому я просто скажу вам одно.
Он встал, подошёл к окну.
— Вы оба — лучшие на своих курсах. У вас огромный потенциал. Из вас могут выйти отличные офицеры. Но если вы повторите ошибку Петровой и Казакова — я лично подпишу приказ об отчислении. Обоих. Не глядя. Вы меня поняли?
— Так точно, — ответили они снова хором.
— Свободны.
Они вышли. В коридоре было темно и тихо. Вика стояла, прислонившись к стене, и пыталась отдышаться.
— Соколова, — сказал Александр.
— Что?
— Он неправ.
— В чём?
— В том, что между нас что-то есть. — Он посмотрел на неё. — Ничего нет. И не будет.
Она кивнула.
— Я знаю.
Он ушёл. Вика осталась стоять в тёмном коридоре. Ничего нет. И не будет. Она повторяла эти слова, как молитву, пока не пришла в казарму. Пока не легла на койку. Пока не закрыла глаза. Ничего нет. И не будет. Но почему-то от этих слов хотелось плакать.
Глава 17. Экзамены. Каникулы. Отдых с родителями
Экзамены третьего семестра Вика сдала на твёрдые четвёрки.
Огневая — четыре. Физо — четыре (еле-еле, но дотянула). Рукопашный — четыре. Медицина — пять. Тактика — пять. Строевая — три, но это уже традиция.
— Ты молодец, — сказала Наташа, когда объявили результаты. — Реально молодец.
— Я устала.
— Знаю. Но теперь каникулы.
— Да.
Вика смотрела на свои оценки и чувствовала странную пустоту. Вроде бы всё хорошо. Вроде бы она справляется. Вроде бы даже прогресс есть. А на душе — ни-че-го.
— Ты чего? — Наташа заглянула ей в лицо. — Радоваться надо.
— Радуюсь.
— Не похоже.
— Внутри радуюсь.
— Врёшь.
— Знаю.
Наташа вздохнула и обняла её.
— Отдохни, Соколова. Две недели дома. Придёшь в себя.
— Ага.
Дома всё было по-прежнему. Мама встречала на вокзале, обнимала, всплёскивала руками: «Какая ты худая!», «Где твои щёки?», «Тебя там совсем не кормят?».
— Кормят, мам. Всё нормально.
— Нормально? — Мама отстранилась, разглядывая её. — Ты на себя посмотри. Кожа да кости. И грудь... куда грудь делась?
— В мышцы ушла, — усмехнулась Вика.
— В какие мышцы?
— В грудные. Мы там качаемся много.
Мама покачала головой, но спорить не стала. Дома пахло пирогами и чистотой. Вика прошла в свою комнату, села на кровать. Всё на своих местах. Книжки, тетрадки, плюшевый медведь. Другая жизнь.
— Месячные-то хоть пришли? — спросила мама с порога.
Вика вздрогнула.
— Откуда ты...
— Я мать. Я всё вижу. — Мама села рядом. — Давно?
— Полгода почти.
— К врачу ходила?
— Нет.
— Почему?
— Боюсь. — Вика смотрела в пол. — Если скажут, что не годна — отчислят.
Мама молчала долго.
— Доченька, — сказала она наконец. — Здоровье важнее. Понимаешь? Если ты себя угробишь там, никакая академия не нужна.
— Я знаю.
— И что?
— Ничего. — Вика подняла глаза. — Я справлюсь. Организм привыкнет. Вон у многих девчонок тоже перебои. Наташа говорит, это нормально при таких нагрузках.
— Наташа — не врач.
— Но она умная.
Мама вздохнула, обняла её.
— Ладно. Но если через полгода не наладится — пойдёшь к врачу. Обещай.
— Обещаю.
Они сидели обнявшись, и Вика чувствовала, как внутри оттаивает что-то, что было замёрзшим всю зиму.
На четвёртый день каникул она поймала себя на странном ощущении. Ей хотелось вернуться. Не потому что дома плохо. Дома было хорошо. Тепло, сытно, спокойно. Мама заботилась, кормила, гладила по голове. Можно было спать до десяти, не вставать по подъёму, не бежать никуда. Но внутри росло беспокойство.
— Скучаешь по чему-то? — спросила мама, застав её за рассматриванием фотографий на телефоне.
— Не знаю.
— По кому-то?
Вика подняла глаза.
— С чего ты взяла?
— Материнское сердце чувствует. — Мама улыбнулась. — Расскажешь?
— Нечего рассказывать.
— А если нечего, то чего лицо такое?
— Какое?
— Будто ты потеряла что-то и найти не можешь.
Вика молчала долго.
— Там есть один человек, — сказала она наконец. — Он меня ненавидит. С первого дня.
— И что?
— А я... я не знаю, что я к нему чувствую. Иногда кажется, что тоже ненавижу. А иногда... иногда он делает что-то, и я перестаю понимать, где ненависть, а где...
— Где любовь?
— Я не говорила про любовь.
— Я сказала. — Мама погладила её по голове. — Доченька, любовь и ненависть — это одно и то же. Просто с разных сторон. Если бы он был тебе безразличен, ты бы не мучилась.
— Я мучаюсь, потому что он меня ненавидит.
— А если нет?
Вика посмотрела на неё.
— Что значит — если нет?
— То и значит. — Мама встала. — Может, он тоже мучается. Просто по-другому.
Она вышла, оставив Вику с этими мыслями.
В поезде, по дороге обратно, она рассматривала себя в маленькое зеркальце. Лицо загорело на лыжных прогулках, которых мама заставила её наделаться. Щёки чуть округлились. А грудь... груди действительно почти не осталось. Вместо неё — твёрдые мышцы, которые прощупывались под кожей.
— Красавица, — усмехнулась она своему отражению.
— Чего? — Наташа, ехавшая рядом, оторвалась от книжки.
— Да так. Думаю, кем я стала.
— Кем?
— Не знаю. Раньше я была просто девушкой. А теперь... я даже не знаю, кто я.
— Ты курсант, — сказала Наташа просто. — Ты воин. Ты женщина. Это всё сразу.
— А если женщина уходит?
— Не уходит. Просто трансформируется. — Наташа улыбнулась. — Ты посмотри на себя. У тебя фигура стала спортивная, подтянутая. Сильная. Это красиво.
— Думаешь?
— Знаю.
Вика улыбнулась и отложила зеркальце. За окном проплывали поля, леса, деревни. Она возвращалась. Туда, где трудно, где больно, где холодно. Туда, где он.
В академии было по-весеннему сыро. Снег почти сошёл, обнажив прошлогоднюю траву и грязь. Вика стояла на плацу, вдыхала знакомый воздух и чувствовала, как внутри разливается тепло.
— Соскучилась? — спросила Наташа.
— Странно, но да.
— Я тоже. — Наташа оглядела плац. — Странное место. Вроде мучаешься здесь, а без него уже не можешь.
— Да.
Они пошли в казарму раскладывать вещи.
Вечером было общее построение. Вика стояла в строю, смотрела, как подходят другие курсанты, как здороваются, как обнимаются после каникул. И вдруг увидела его. Александр стоял в другой шеренге, метрах в двадцати. Он загорел, похудел, но выглядел... хорошо. Спокойно. Почти мирно. Он поднял глаза и посмотрел прямо на неё. Она не отвела взгляд. Секунда. Две. Три. Он первый отвернулся.
— Вольно! — разнеслось над плацем. — Разойтись!
Вика пошла в казарму, стараясь не думать о том, что этот взгляд значил. Ничего не значил. Просто посмотрел. Но почему-то сердце билось быстрее.
Глава 18. Другая
Третий курс начался с нововведения.
— По субботам, после обеда, до девяти вечера, — объявил Ковалёв, — разрешены увольнительные в город. Можете ходить в кино, в кафе, по магазинам. Но чтобы к девяти были как штык. Опоздания — наряды вне очереди.
Строй одобрительно загудел.
— Наконец-то, — прошептала Наташа. — А то уже забыла, как люди выглядят.
— Люди выглядят так же, как мы, — усмехнулась Вика.
— Нет. Люди выглядят нормально. А мы выглядим как курсанты. Есть разница.
Вика хотела ответить, но в этот момент заметила краем глаза, как Александр переглянулся с Кравчуком и улыбнулся. Не насмешливо, не холодно — обычно, по-человечески. Она отвернулась.
С того разговора в раздевалке прошло полгода. Полгода, в течение которых они почти не общались. Здоровались при встрече, иногда пересекались на занятиях — и всё. Он больше не подходил, не трогал, не смотрел подолгу.
Вика убедила себя, что это хорошо. Что так и надо. Что ничего нет и не будет. Но по ночам, лёжа на койке, она вспоминала его руки на своей талии. Его глаза. Его голос: «Ты на меня странно действуешь». И засыпала с мыслью, что это было просто сном.
Первую увольнительную они с Наташей провели в парке. Просто гуляли, ели мороженое, смотрели на людей. Обычных людей, которые не носят форму, не бегают по плацу, не стреляют из винтовок.
— Смотри, — сказала Наташа, кивая на скамейку. — Влюблённые.
Парень и девушка сидели, обнявшись, и о чём-то шептались.
— Мило, — сказала Вика.
— Завидуешь?
— Нет.
— Врёшь.
— Знаю.
Они пошли дальше. Вика старалась не думать о том, что чувствует. О том, что ей двадцать, а она ни разу не сидела вот так с парнем на скамейке. Ни разу не держалась за руку, не целовалась под луной. Только танцы. Только его руки на талии. Только короткие мгновения, которые ничего не значили. Или значили?
— Ой, смотри! — Наташа дёрнула её за рукав. — Наши!
Вика подняла глаза. На другой стороне улицы, у входа в кафе, стояла группа курсантов. Кравчук, Миронов, ещё несколько парней. И Александр. Он разговаривал с какой-то девушкой. Незнакомой, в штатском — длинные волосы, лёгкое платье, улыбка. Она смеялась, касалась его руки, смотрела снизу вверх.
— Кто это? — спросила Вика.
— Понятия не имею. — Наташа прищурилась. — Но выглядит... близко.
Вика смотрела, как Александр улыбается этой девушке. Улыбается так, как никогда не улыбался ей. Легко, открыто, беззащитно.
— Пойдём, — сказала она.
— Куда?
— Отсюда.
Она развернулась и пошла в другую сторону.
— Соколова! — Наташа догнала её. — Ты чего?
— Ничего.
— Из-за него?
— Нет.
— Врёшь.
— Знаю. — Вика остановилась, посмотрела на неё. — Наташ, мне просто... нехорошо. Пойдём обратно в академию.
— Сейчас? Мы только пришли!
— Я не могу.
Наташа посмотрела на неё долгим взглядом, потом вздохнула.
— Ладно. Пошли.
Они пошли обратно. Вика не оглядывалась.
В следующие выходные Вика осталась в казарме.
— Ты чего? — спросила Наташа, собираясь.
— Не хочу.
— Из-за него?
— Нет. Просто устала.
— Врёшь.
— Знаю. Но иди. Отдохни.
Наташа ушла. Вика осталась одна. Она лежала на койке, смотрела в потолок и думала о том, что видела в прошлую субботу. О его улыбке. О её руке на его рукаве. О том, как легко всё у других.
Вернулась Наташа под вечер.
— Есть новости, — сказала она с порога.
— Какие?
— Та девушка. Из кафе. Её зовут Лена. Она учится в педагогическом. Познакомились неделю назад в парке. Кравчук говорит, что Воронцов к ней ходит каждые выходные.
Вика молчала.
— Ты как?
— Нормально.
— Врёшь.
— Наташ, — Вика посмотрела на неё, — а что я должна чувствовать? Мы никто друг другу. Он имеет право встречаться с кем хочет.
— Имеет.
— Вот.
— Но ты же...
— Я ничего. — Вика отвернулась к стене. — Устала я. Давай спать.
Наташа вздохнула, но спорить не стала. Ночью Вика долго не могла заснуть.
Прошёл месяц. Александр уходил в увольнительную каждую субботу. Возвращался поздно, но всегда вовремя. Никто не спрашивал, куда он ходит — и так было видно. Он стал другим. Мягче, спокойнее, даже счастливее. Перестал огрызаться, меньше спорил с преподавателями, иногда даже улыбался.
Вика наблюдала за этим со стороны. И чувствовала, как внутри что-то умирает.
— Ты бы тоже сходила куда-нибудь, — уговаривала Наташа. — Познакомилась бы с кем-то.
— Не хочу.
— Соколова, так нельзя. Ты сохнешь на глазах.
— Я не сохну. Я просто... — она запнулась. — Я не знаю.
— Ты ждёшь его. — Наташа сказала это не как вопрос, а как факт.
— Нет.
— Ждёшь. Думаешь, он одумается, посмотрит на тебя и поймёт, что ошибался. А он не одумается. У него другая.
— Я знаю.
— И что?
— Ничего. — Вика подняла на неё глаза. — Наташ, я ничего не могу с собой сделать. Он есть — и всё. Даже если он с другой.
Наташа долго молчала.
— Дура ты, Соколова, — сказала она наконец.
— Знаю.
— Но я с тобой.
— Спасибо.
В середине октября случилось то, чего Вика боялась больше всего. Они столкнулись в коридоре. Вдвоём. Он шёл из библиотеки, она — в столовую. Разминуться было невозможно.
— Привет, — сказал он.
— Привет.
Она хотела пройти мимо, но он остановил её.
— Соколова, постой.
Она замерла.
— Я... — он запнулся. — Ты как?
— Нормально. А ты?
— Нормально.
Пауза.
— Я слышала, у тебя девушка появилась, — сказала она. — Поздравляю.
Он посмотрел на неё. В его глазах было что-то, чего она не понимала.
— Спасибо, — сказал он.
— Пожалуйста.
Она пошла дальше.
— Соколова! — окликнул он.
Она обернулась.
— Ты... ты тоже найди кого-нибудь. Не сиди всё время в академии.
Она усмехнулась.
— Советуешь?
— Советую.
— Спасибо за заботу, Воронцов.
Она ушла, не оглядываясь.
В столовой она села за стол, положила голову на руки и закрыла глаза.
— Соколова, — подошла Наташа. — Ты чего?
— Ничего.
— Он?
— Он.
— Что сказал?
— Посоветовал найти кого-нибудь.
Наташа выругалась.
— Сволочь.
— Нет. — Вика подняла голову. — Он просто... он просто не знает.
— Чего не знает?
— Что я никого не хочу. Кроме него.
Наташа смотрела на неё, и в её глазах была боль. За неё.
— Соколова...
— Всё нормально, Наташ. — Вика улыбнулась — криво, через силу. — Я справлюсь. Я всегда справляюсь.
Она взяла ложку и начала есть. Еда была безвкусной. Как и всё в последнее время.
Глава 19. Сталь
После того разговора в коридоре Вика перестала чувствовать.
Она просто вставала по утрам, ела, училась, тренировалась, ложилась спать. Как автомат. Как машина. Как тот самый солдат, которым её хотели видеть с первого дня.
— Ты чего творишь? — спросила Наташа, застав её на плацу в пять утра. — Ты рехнулась?
— Тренируюсь.
— Сейчас пять утра!
— Я знаю.
— Ты спала вообще?
— Немного.
Наташа посмотрела на неё. Под глазами Вики залегли тени, скулы заострились, но взгляд... взгляд горел. Холодным, злым огнём.
— Из-за него? — спросила Наташа.
— Из-за себя.
— Соколова...
— Наташ, иди спать. Я догоню.
Наташа покачала головой, но ушла. Вика осталась одна. Она бегала, пока ноги не начинали подкашиваться. Отрабатывала удары, пока руки не опухали. Стреляла, пока не кончались патроны. А потом шла в спортзал и начинала сначала.
Дядя Костя заметил перемену через неделю.
— Соколова, — позвал он после тренировки. — Задержись.
Она остановилась.
— Слушаю.
Он подошёл ближе, посмотрел на неё внимательно.
— Ты чего злая такая?
— Я не злая.
— Злая. Я таких взглядов насмотрелся. — Он усмехнулся. — Что случилось?
— Ничего.
— Парень?
— Нет.
— Девушка?
— Что?
— Шучу. — Он похлопал её по плечу. — Слушай, Соколова. Я не лезу в душу. Но запомни: злость — хороший двигатель. Но только если ты её контролируешь. Если она контролирует тебя — ты сгоришь.
— Я контролирую.
— Смотри.
Он ушёл. Вика осталась в пустом зале. Она смотрела на своё отражение в зеркале. Чужое лицо. Чужие глаза. В них действительно горел огонь.
— Хорошо, — сказала она себе. — Пусть горит.
На рукопашном её ставили в пару с парнями. Сначала с теми, кто послабее. Она выигрывала. Потом с теми, кто посильнее. Она выигрывала. Потом с лучшими на курсе.
— Соколова против Воронцова! — объявил дядя Костя.
В зале стало тихо. Вика вышла в круг. Александр — напротив. Он смотрел на неё с непонятным выражением.
— Начали!
Она атаковала первой. Он не ожидал такой скорости. Едва успел блокировать. Второй удар — в корпус, третий — в голову. Он ушёл, контратаковал, но она уже была в другом месте.
— Твою мать, — выдохнул кто-то с краю.
Они дрались. По-настоящему, жёстко, без скидок. Она не чувствовала боли, не чувствовала усталости. Только холодную ярость, которая вела её вперёд.
— Хватит! — крикнул дядя Костя.
Они замерли.
— Ничья, — объявил он. — Впервые за три года у Воронцова ничья.
Александр смотрел на неё. Тяжело дышал, смотрел.
— Ты... — начал он.
Она развернулась и ушла, не дослушав.
На стрельбище она ставила рекорды.
— Соколова, пять из пяти, — объявлял инструктор. — Соколова, десять из десяти. — Соколова, двадцать из двадцати.
Парни перестали смеяться. Они просто смотрели.
— Как у тебя получается? — спросил Кравчук однажды.
— Я целюсь.
— И всё?
— И всё.
Он покачал головой и отошёл. Вика не объясняла, что мишень для неё теперь всегда имеет одно лицо. Что каждый выстрел — это выстрел в него. В того, кто выбрал другую. В того, кто посоветовал ей найти кого-нибудь. Она стреляла и попадала. Всегда.
На танцах её поставили в пару с Кравчуком.
— А где Воронцов? — спросила Наташа.
— С Леной встречается. По субботам. — ответил кто-то.
Вика сделала вид, что не слышит.
Кравчук танцевал неуклюже, но старательно. Он постоянно извинялся, наступал на ноги, краснел.
— Ты не думай, — сказал он вдруг. — Я знаю, что я не Воронцов.
— При чём тут Воронцов?
— Ну... вы же с ним всегда танцевали.
— Было дело.
— А теперь нет. — Он вздохнул. — Жалко. У вас красиво получалось.
Вика посмотрела на него.
— Кравчук, ты хороший парень.
— Я знаю. — Он улыбнулся грустно. — Поэтому я всегда второй.
— Что?
— Ничего. Танцуем дальше.
Они танцевали. Вика смотрела куда-то в сторону, где раньше стоял Александр. Теперь там была пустота.
В казарме, по ночам, она лежала без сна.
— Соколова, — звала Наташа. — Спи.
— Не могу.
— Опять о нём?
— Нет. О тренировках.
— Врёшь.
— Знаю.
Наташа садилась на её койку.
— Слушай, так нельзя. Ты себя угробишь.
— Я себя спасаю.
— Чем?
— Тем, что становлюсь сильнее. — Вика смотрела в потолок. — Если я остановлюсь, я начну думать. Если начну думать — сойду с ума. Поэтому я не останавливаюсь.
Наташа молчала долго.
— А если он...
— Если он — ничего. У него другая. И я ему безразлична. Я просто дура, которая придумала себе любовь.
— Это не так.
— А как?
Наташа не ответила. Они сидели в темноте, и Вика чувствовала, как внутри неё что-то затвердевает. Превращается в сталь. В броню. В то, что не пробить ни одной пуле. Она станет лучшей. Назло ему.
Через месяц дядя Костя объявил результаты аттестации.
— По рукопашному бою лучший результат у Воронцова и Соколовой, — сказал он. — Они идут на равных. Поздравляю.
Вика стояла в строю и смотрела прямо перед собой.
— Соколова, — позвал он после. — Ты молодец. Я в тебя верил.
— Спасибо.
— Скажи... это из-за него?
— Кого?
— Не прикидывайся. Я старый, я всё вижу. — Он усмехнулся. — Ты стала лучшей, потому что хотела ему доказать. Так?
Она молчала.
— Соколова, запомни. Можно доказывать что угодно кому угодно. Но главное — не потерять себя. А ты на грани.
— Я в порядке.
— Смотри.
Он ушёл. Вика осталась одна в пустом зале. Подошла к зеркалу, посмотрела на своё отражение.
— Ты лучшая, — сказала она себе. — Ты справилась. Ты доказала.
Отражение молчало. В его глазах не было радости. Только пустота.
Глава 20. Канун
Декабрь в этом году выдался злым.
Мороз щипал лицо, снег скрипел под ногами, а в казарме было не теплее, чем на улице, несмотря на все старания старшины. Вика куталась в шинель и думала о том, что Новый год — дурацкий праздник. Особенно когда тебе двадцать, ты в академии, и единственное, что ждёт впереди — ночной патруль и отбой.
— Соколова, — Кравчук догнал её на плацу. — С наступающим!
— Ещё рано.
— Завтра. — Он улыбнулся, пряча красный нос в воротник. — Слушай, есть предложение.
— Какое?
— Завтра увольнительная. Наташа с Мироновым идут в город, встречать Новый год. Пойдём с нами?
— Куда?
— В кафе. Там, на набережной. Не дорого, но уютно. Посидим, проводим старый год. Что скажешь?
Вика замялась. Она знала, что Александр тоже уходит в увольнительную. С Леной. Кравчук сказал — они собираются в ресторан, с её подругами и их парнями. Целая компания.
— Соколова? — Кравчук смотрел выжидающе.
— А почему ты меня зовёшь?
Он пожал плечами.
— Потому что с тобой хорошо. Потому что ты не ноешь. Потому что... — Он запнулся. — Потому что ты мне нравишься, если честно.
Вика посмотрела на него. Простой, открытый, добрый. Никаких игр, никаких загадок. Просто Кравчук.
— Ладно, — сказала она. — Пойдём.
Он просиял.
Тридцать первого декабря они собрались у ворот. Наташа — в платье под шинелью, Миронов — при параде, Кравчук — с бутылкой шампанского, которую умудрился пронести мимо патруля.
— Ты как? — спросила Наташа, разглядывая Вику.
— Нормально.
— Платье?
— Под шинелью.
— Красивое?
— Серое.
— Сойдёт.
Они вышли за ворота. Вика оглянулась — и встретилась взглядом с Александром. Он стоял у входа в штаб, ждал кого-то. Лену, наверное. Смотрел прямо на неё. Она отвернулась первой.
— Пошли, — сказала она Кравчуку. — Замёрзла.
Он взял её под руку, и они пошли в сторону набережной.
Кафе оказалось маленьким, тёплым, с живой ёлкой в углу и запахом мандаринов. Они заняли столик у окна, заказали чего-то не слишком дорогого.
— За Новый год! — поднял бокал Кравчук.
— За нас! — добавила Наташа.
Чокались, пили, болтали. Вика смотрела в окно на заснеженную набережную и думала о том, что могло бы быть.
— Соколова, — позвал Кравчук. — Ты где?
— Здесь. — Она улыбнулась. — Просто задумалась.
— О чём?
— О разном.
Он не стал допытываться.
В половине двенадцатого в кафе вошли новые гости. Вика подняла глаза и замерла. Александр. С Леной. И с ними ещё несколько человек — её подруги, какие-то парни.
— Вот чёрт, — выдохнула Наташа. — Только этого не хватало.
— Не обращай внимания, — сказал Миронов. — Место общественное.
Александр их заметил. На секунду замер, но быстро взял себя в руки. Повёл компанию к столику в другом конце зала. Вика смотрела в окно и делала вид, что ничего не происходит.
— Соколова, — Кравчук накрыл её руку своей. — Танцевать пойдёшь?
— Здесь танцуют?
— Уже да. — Он кивнул на небольшой пятачок, где уже кружились пары.
Она посмотрела на него. В его глазах было столько надежды, что отказать было невозможно.
— Пошли.
Они вышли танцевать. Медленный танец, какой-то старый новогодний шлягер. Кравчук держал её осторожно, будто боялся сломать.
— Ты красивая, — сказал он.
— Спасибо.
— Я серьёзно. Ты всегда красивая, но сегодня особенно.
Она улыбнулась. Краем глаза она видела, как Александр сидит за своим столиком. Лена что-то говорит ему, а он смотрит на танцующих. На них.
— Он смотрит, — прошептал Кравчук.
— Знаю.
— Тебе приятно?
— Не знаю. — Она правда не знала. — Наверное.
— А мне нет. — Он усмехнулся. — Я чувствую себя инструментом.
— Прости.
— Не извиняйся. Я сам пошёл.
Они дотанцевали и вернулись за столик.
В двенадцать били куранты. Кто-то включил телевизор, все кричали «ура», пили шампанское, обнимались.
Кравчук наклонился к Вике.
— Можно тебя поцеловать? В щёку. Просто так.
Она кивнула. Он поцеловал — легко, невесомо. Совсем не так, как она себе представляла когда-то.
— С Новым годом, Соколова.
— С Новым годом, Кравчук.
Она подняла глаза и встретилась взглядом с Александром. Он стоял у своего столика и смотрел прямо на них. Лена тянула его за руку, звала танцевать, но он не двигался.
Вика улыбнулась — не ему, вообще — и взяла Кравчука под руку.
— Пошли на улицу, — сказала она. — Холодно, но красиво.
— Пошли.
Они вышли. Мороз ударил в лицо, но это было приятно после духоты кафе. Вика подняла голову к небу — звёзды, месяц, где-то далеко взлетали фейерверки.
— Красиво, — сказала она.
— Ага.
Кравчук стоял рядом, молчал.
— Ты зачем это делаешь? — спросила она вдруг.
— Что?
— Помогаешь мне. Терпишь, что я на него смотрю, что ты — просто ширма.
Он молчал долго.
— Потому что надеюсь, — сказал он наконец. — Глупо, да? Надеюсь, что однажды ты посмотришь на меня и увидишь не друга, не ширму, а просто... меня.
Вика смотрела на него.
— Кравчук...
— Знаю. — Он улыбнулся грустно. — Не надо. Я всё знаю.
Она взяла его за руку.
— Ты хороший. Правда.
— Это не помогает.
— Знаю.
Они стояли на набережной, смотрели на фейерверки, и каждый думал о своём. А где-то позади, в дверях кафе, стоял Александр и смотрел им вслед.