Я открыла дверь своей квартиры и почувствовала запах чужой еды.
Не тот привычный запах, когда муж жарит яичницу в воскресенье. Другой. Тяжёлый, застоявшийся — капуста, лавровый лист, что-то кислое. И звук телевизора из комнаты, где никого не должно было быть.
Я ещё стояла в коридоре с сумкой на плече, когда из кухни вышла она.
— А, Мариночка. Ты пораньше сегодня, — сказала Галина Петровна таким тоном, будто это она пришла домой, а я — неожиданный гость.
Я не сразу нашла слова. Просто смотрела на неё. На её халат в цветочек. На тапочки, которые стояли у моей обувной полки — большие, бежевые, чужие.
— Галина Петровна... вы здесь откуда?
Она уже шла обратно на кухню, помешивать своё варево.
— Артём не сказал? У меня авария в ванной, трубы прорвало. Я пока поживу немного, пока не починят.
«Немного» — это слово я тогда ещё не умела слышать правильно.
Артём пришёл в восемь вечера. Весёлый, как будто ничего не случилось. Поцеловал меня в щёку, крикнул матери «мам, я пришёл!» и полез в холодильник.
— Ты мог бы предупредить, — сказала я тихо.
— Да ладно тебе. Мать же, не чужой человек.
— Артём. Это моя квартира.
Он обернулся. В глазах — лёгкое раздражение, как будто я сказала что-то неуместное на дне рождения.
— Вот именно поэтому можешь себе позволить помочь человеку. У неё трубы, Марин. Куда ей ехать?
Я не ответила. Пошла переодеваться. В спальне на моей прикроватной тумбочке лежала чужая книга — какой-то детектив в мягкой обложке. Я взяла её двумя пальцами и положила на подоконник.
Это было только начало.
Первая неделя прошла терпимо. Галина Петровна готовила, убиралась, старалась не мешать. Я говорила себе: ну и ладно, неделя — это неделя. Потерплю.
Но ремонт у неё всё откладывался.
Сначала мастер не мог приехать. Потом материалы не завезли. Потом оказалось, что надо менять не только трубы, но и плитку, и это займёт «совсем чуть-чуть дольше».
На третьей неделе я заметила, что на кухне переставлены стаканы. Мои стаканы. Те, что стояли слева у окна — всегда, с тех пор как я здесь живу. Теперь они стояли справа, а слева появились кружки Галины Петровны — здоровенные, советские, с облупившимися ободками.
Я переставила обратно.
На следующий день они снова стояли справа.
Я больше не переставляла. Просто смотрела на них каждое утро и чувствовала, как внутри что-то тихо сжимается.
— Марина, я тут разобрала антресоль, — сообщила Галина Петровна в один из вечеров. Будничным голосом, как сообщают прогноз погоды.
Я подняла голову от ноутбука.
— Какую антресоль?
— Ну, там у вас в коридоре. Там такой хлам был, страшное дело. Я выбросила лишнее, теперь хоть дышать можно.
Я встала. Пошла в коридор. Открыла антресоль.
Коробки с моими вещами — коробки, которые я перевезла сюда ещё восемь лет назад, когда только купила эту квартиру. Фотографии со студенческих поездок. Дневники. Мамин сервиз, который она подарила мне на новоселье и которого я не вынимала, потому что берегла.
Коробок не было.
— Галина Петровна, — я слышала свой голос как будто издалека. — Где вещи, которые там лежали?
— Да хлам же, я говорю. Старые коробки, пыль одна. Я вынесла к мусоропроводу.
Я побежала. Уже зная, что поздно. Мусоропровод на нашем этаже — прямой, никакой площадки, всё сразу летит вниз.
Мамин сервиз. Двенадцать чашек с синими незабудками. Она покупала его по одной штуке, в разных магазинах, несколько лет. Говорила — собираю тебе на семью.
Я стояла у мусоропровода и просто молчала. Не плакала. Не кричала. Просто стояла.
Артём в тот вечер встал на сторону матери.
Разумеется.
— Она не знала, что это важно. Надо было подписать, что нельзя трогать.
— Артём. Это мои вещи. В моём доме. Их нельзя трогать по умолчанию.
— Ну хватит уже. Мать хотела помочь, а ты устраиваешь из этого трагедию.
— Сервиз был мамин.
— Марина, твоя мама умерла три года назад. Сервиз — это просто посуда.
Я посмотрела на него долго. На этого человека, с которым прожила пять лет. Которому доверяла. За которого вышла замуж, потому что думала — он меня видит.
— Выйди из комнаты, — сказала я.
— Что?
— Выйди. Пожалуйста.
Он вышел, хлопнув дверью. За стеной послышался голос Галины Петровны: «Ну и нервная она у тебя, Артёмушка...»
Месяц превратился в полтора.
Галина Петровна уже не притворялась гостьей. Она переставила диван в гостиной — «так лучше для спины». Повесила свои занавески на кухне — «а то у вас как в больнице». Завела привычку комментировать мой внешний вид, когда я возвращалась с работы.
— Что-то ты сегодня бледная. Не заболела? Артём, посмотри на жену, она совсем себя не бережёт.
— Я в порядке.
— Ну конечно. Всё на работу да на работу. Это не женское дело — так убиваться. Вот у меня подруга тоже карьеристкой была, и что? Ни детей, ни мужа.
— У меня есть муж, — говорила я.
— Пока есть, — отвечала она с улыбкой. И шла мыть посуду.
Артём это слышал. И молчал.
Развязка пришла неожиданно — и не с той стороны, с которой я ждала.
В пятницу вечером Артём попросил меня сесть. Серьёзный, сложил руки на столе. Галина Петровна сидела рядом с ним.
— Марина, мы тут поговорили с мамой. Ты последнее время очень нервная, это влияет на всех. Может, тебе стоит пожить пока у подруги? Чтобы все успокоились, подумали.
Я не сразу поняла, что он сказал.
— Ты предлагаешь мне уйти из моей квартиры?
— Временно. Пока обстановка не нормализуется.
— Из моей квартиры, — повторила я. — Артём, я купила её до брака. Я семь лет платила ипотеку. Одна. Ты в это время снимал комнату у друга и не мог скопить на первый взнос. Ты это помнишь?
Он покраснел.
— Ну это не значит, что—
— Это значит ровно то, что значит. Я собственник. Единственный. И никуда не пойду.
Галина Петровна всплеснула руками:
— Вот и весь сказ. Мы тут живём как у чужих людей, а она ещё права качает!
— Вы и есть у чужих людей, — сказала я спокойно. — Вы — гость. Незваный. Который засиделся на два месяца.
Тишина была такая, что я слышала, как за окном едет трамвай.
На следующий день я позвонила юристу.
Подруга дала контакт — женщина лет пятидесяти, спокойная, конкретная. Она выслушала меня за двадцать минут.
— Всё просто, — сказала она. — Квартира ваша. Приобретена до брака, ипотека погашена вами единолично — это подтверждается документами. Муж там прописан?
— Нет. Мы так и не успели.
— Мать его?
— Тем более.
— Тогда вы имеете полное право потребовать освобождения жилья. Пишете уведомление, даёте разумный срок — достаточно трёх-пяти дней. Если не уходят — полиция и суд. Но до этого обычно не доходит.
Я возвращалась домой с ощущением, будто сняла с плеч чужой тяжёлый рюкзак.
Уведомление я напечатала сама. Два экземпляра, подписи, дата.
Вручила за ужином. Положила перед Артёмом и его матерью прямо на стол, между тарелками с супом.
— Что это? — Артём уставился на листок.
— Официальное уведомление об освобождении жилого помещения. У вас пять дней.
Галина Петровна охнула. Прижала руки к груди. Посмотрела на сына с таким видом, будто я только что ударила её по лицу.
— Артём, ты слышишь? Ты слышишь свою жену?
— Марина, ты серьёзно? — Артём встал. — Это же мама!
— Я знаю. Я желаю ей всего хорошего. Но у неё есть пять дней.
— Да ты... да как ты вообще... — Он не находил слов. — Ты понимаешь, что я тебе этого не прощу?
Я посмотрела на него — спокойно, без злобы и без страха.
— Артём. Мне жаль, что ты стоишь перед этим выбором. Но ты сам его поставил. Ты не встал за меня ни разу за эти два месяца. Ни разу.
Он ушёл в комнату. Галина Петровна рыдала на кухне. Я вымыла свою тарелку, поставила в сушку и пошла читать книгу.
Они уехали через четыре дня.
Не потому что смирились. Потому что Артём позвонил юристу, которого нашёл сам, и тот сказал ему то же самое, что мне сказала моя.
Галина Петровна уходила молча. Только в дверях обернулась:
— Попомнишь ты ещё, Мариночка.
— Возможно, — ответила я. — Счастливо.
Дверь закрылась.
Я постояла в коридоре секунд тридцать. Потом сняла тапочки Галины Петровны с полки и вынесла в подъезд — пусть заберёт, если захочет. Вернула стаканы на место. Сняла чужие занавески, свернула, оставила у двери.
Потом включила свою музыку — ту, которую Галина Петровна называла «шумом» — и начала готовить ужин. Просто для себя. Просто потому что хотела.
Артём написал через неделю. Длинное сообщение. Что всё было не так. Что он не это имел в виду. Что мать — она такая, её не переделать. Что давай встретимся, поговорим.
Я прочитала. Подождала день. Потом написала ответ — короткий.
«Артём, дело не в твоей маме. Дело в том, что ты два месяца смотрел, как она стирает меня из моего же дома, и не сделал ничего. Ни разу. Я не могу жить с человеком, который меня не видит. Я подам на развод. Береги себя».
Он перезванивал четыре раза. Я не брала трубку.
На пятый день он перестал звонить.
Той осенью я первый раз за пять лет купила цветы — просто так, себе. Большой букет хризантем, белых, таких пушистых, нелепых. Поставила в вазу на подоконник, где всегда стояли мои стаканы.
Смотрела на них и думала о маме. О её сервизе с незабудками. О том, что некоторые вещи не вернуть.
Но кое-что я всё-таки вернула.
Себя — в собственный дом. Тишину. Право просто жить так, как хочу, — без чужих тапочек у порога и без мужчины, который выбирает между мной и удобством, и каждый раз выбирает не меня.
За окном шёл снег. Первый в том году.
Я заварила чай — в своей кружке, поставила её на свой стол, открыла ноутбук и начала работать.
Дома.