Написано в 2006 году, как реакция на реальные события.
Утреннее солнце, утопая в ярких лучах, с наслаждением окутывало всё вокруг своим свежим и тёплым дыханием, законно вступая в свои права. Сквозь лёгкие облака, как будто взбитые нежной пеной, солнечные лучи нежно обволакивали мальчика, с любопытством заглядывая в его глаза, полные печали.
Он сидел на могильной плите деревенского кладбища, тяжело вздыхая и иногда громко посапывая. Весна, облачившись в белоснежные цветущие сады вишен, в этом году пришла на десять дней раньше обычного. Она благоухала, разнося ароматы, шепталась с ветром и весело кружилась, обнимая молодые листья деревьев. Словно неведомые силы природы сговорились взять под свою опеку мальчика, невольно оказавшегося в одиночестве и бездне страданий. Сирота при живой матери...
Мальчику на вид было не больше восьми лет. Неровная копна светлых волос постоянно падала на его открытые глаза непослушной челкой. Порыв южного ветра осторожно взлохматил отливающие медью пряди, заставив его на мгновение оторваться от глубокой, безрадостной думы. Мальчик ладонью откинул непослушные вихры и, сгорбившись старичком, поджал под себя острые коленки.
Домой идти не хотелось. Здесь, на могиле бабушки, похороненной два года назад, было спокойно и уютно. Он с нетерпением ждал окончания длинной, холодной зимы: старательно зачеркивал цветным карандашом цифры календаря, каждый день успокаивая себя мыслью об уходе из дома. И вот, наконец, дождался. А скоро не за горами и лето. Он, как и в прошлом году, сможет проводить темные ночи прямо здесь – на кладбище. Чуть левее от бабушкиной могилы, миновав несколько захоронений, по протоптанной дорожке располагался старинный, покрывшийся ржавчиной склеп.
Сколько веков минуло с тех пор, как искусный кузнец придал ему форму, ведомо лишь Всевышнему. Снаружи он взмывал в небо острым шпилем, а книзу сужался, напоминая скорее пирамиду, нежели усыпальницу. Но внутри царили тепло, сухость и простор. С фонариком и запасными батарейками можно было даже читать, не опасаясь, что кто-то выгонит тебя прочь посреди ночи. Правда, когда налетал сильный ветер, сон становился невозможен.
Железный лист с узорами, испещренный дырами от коррозии, отошел в сторону и болтался, словно ненужная деталь. Под напором ветра он бился о своды склепа, издавая оглушительный грохот и скрежет металла. «Скоро всё наладится», – мысленно утешал он себя.
Единственной серьезной проблемой оставалось отсутствие денег и еды. Зато с приходом тепла появлялась счастливая возможность раствориться в рыночной толпе и, оставаясь незамеченным, лакомиться фруктами и овощами с прилавков. Зимой же было куда сложнее: холодно, скользко, и народу совсем мало. Попробуй-ка поживиться в безлюдном месте! К тому же существовали на погосте конкуренты – стайка местной шпаны.
Увидят, что ты без спроса хозяйничаешь на их территории, и забьют до смерти, как вечно пьяного дядьку, который по утрам все лето сидел на ступенях церкви, а к вечеру надирался вдрысь. Неделю назад его нашли дюже побитым до неузнаваемости.
Однажды ему удалось дать дёру и скрыться от преследователей. Сердце колотилось как бешеное. В спину летели угрозы и предупреждения: «Не появляйся на рынке без ксивы Хромого!»
Хромой был главным начальником базарной банды пацанов. Попадешь к нему в руки — беды не оберёшься. Заставит день и ночь работать попрошайкой, да каждую копейку ему отдавать.
Сам Хромой, впрочем, просто сидел на станции вокзала и ждал, когда добрые люди кинут ему подаяние в кепку. Все местные знали, что он прикидывался инвалидом, его никто не трогал, и многие мужики говорили, что тот работает с полицией.
«Вот бы мне так легко зарабатывать деньги!» — думал мальчик.
Тогда он смог бы купить себе школьные книжки и новый портфель.
Он не зря вспомнил о лете. Ведь именно в летнее время, особенно по выходным, на базаре будет много народу. Тогда он без страха сможет свободно шарить по прилавкам, не боясь расправы местных.
Хлебом и горячей тарелкой супа его иногда прикармливала сердобольная соседка, тётя Тома. «Иногда» — потому что она работала проводницей и часто уезжала. Но это везение случалось так редко, что приходилось ежечасно ломать голову над единственным вопросом: «Где сегодня раздобыть еду?»
Дома ее почти не было. Обычно это были слипшиеся макароны, или дядя Толя приносил колбасу на закуску. Украдкой, когда все были пьяные и крепко спали, можно было отрезать кусок-другой и заморить червячка. Но это только в том случае, если от батона колбасы уже отрезали. Если же он был цел, мальчик не смел к нему притрагиваться. Заметит дядя Толя — убьёт. Мать почти никогда не готовила.
Самая счастливая жизнь проходила в доме его любимой бабушки, сколько он себя помнил.
«Еще несколько дней», — думал мальчик, — «и я смогу окончательно перебраться на кладбище».
Там, на погосте, он обрел приют в прошлом году, чувствуя себя свободным и далеким от порочных людей. Его окружала приятная атмосфера.
Он любил прогуливаться среди могил, вглядываясь в фотографии усопших. Среди них он даже нашел несколько друзей своего возраста, к которым иногда наведывался, чтобы поболтать.
Его занимала мысль о том, каким был каждый человек при жизни: что он любил есть, какие книги читал. Мальчуган удивлялся, сколько среди покоящихся было детей, и как часто на памятных табличках мелькали слова «погиб трагически». Именно здесь, среди сотен крестов и надгробий, царила тишина и умиротворение. Дышалось легко и свободно. На душе было спокойно, в отличие от суетливой жизни.
Самым страшным испытанием для него было возвращение в родной дом. Даже уличные мальчишки и парни с рынка, постоянно вставлявшие ему палки в колеса и тумаков, не вызывали столько ужаса. Совместное проживание с пьющей матерью и чужаками под одной крышей было настоящим кошмаром. Ему часто казалось, что произошло какое-то недоразумение, и его вообще не должно было быть на этом свете.
Возможно, Бог не знал о нем. Ведь он добр и видит всё. Если бы Бог знал, как он голодает и страдает, он бы обязательно помог. Наверняка кто-то на небесах скрыл факт его рождения и не доложил о нем небесному Царю. Другого объяснения мальчик найти не мог.
Бабушка уверяла, что Господь обязательно поможет, если только верить. Она никогда не называла его по имени Артём. Просто часто прижимала его к своей теплой груди, вытирала слезу и повторяла: «Господи, помилуй, спаси и сохрани Маленького, моего славного мальчишку»...
"...И дай Бог ему здоровья, и счастья".
Потом, утыкалась своим носом в его волоса, и громко вздымая грузное тело, всхлипывала.
В прошлом, коротая холодные, зимние вечера они зажигали свечи, и под мерцающим пламенем пляшущих огоньков, читали мудрые книжки.
Бабушка не только научила его читать, но и посвятила в таинство. Она помогла ему выучить волшебные слова, с помощью которых он обратиться к самому Богу! Он теперь их знает наизусть: "Отче наш, иже еси на небеси, да святится имя твое...".
Когда бабушка была жива - мама пила меньше, а ее новый друг - дядя Толя приходил очень редко. Но, с ее смертью все изменилось. Мама продала квартиру и купила за городом старенький домик с частичными удобствами и старой печкой.
Деньги пропила с пьяной компанией. Артему с этих денег она опять так и не купила новый рюкзак и одежду. Хотя клялась здоровьем, что образумится. Она обещала бабушке, что ее внук обязательно будет учиться, и будет сытым и обутым. А в этом году он снова не пошел в первый класс...
Родной дом стал домом чужим. Вечно пьяная мать в застиранном халате с оторванными пуговицами, ищущая на коленях мелочь по углам квартиры, обрывающая бабушкин телефон звонками с просьбами дать денег взаймы...
И этот противный дядя Толя в тельняшке, с небритым одутловатым лицом и агрессивным взглядом. Всякий раз, когда Артему приходилось сталкиваться с ним один - на один, тот вечно распускал свои руки похожие на клещи, и не упускал случая больно отвесить оплеуху, или пнуть ногой в зад.
А однажды, — Артем никогда не забудет — он проснулся от сильного удара в ухо. Еще не открыв глаза, он уже знал кто его обидчик, но никогда не мог понять, почему он издевается.
Вероятно, дяде Толе доставляло удовольствие наблюдать его мучения. Ему нравилось терзать, истязать и унижать беспомощного ребенка, наслаждаясь его криками и слезами.
А однажды, скорчившись от резкой боли, мальчик заплакал, тщетно зовя мать сквозь рыдания. Но она спала на кухне, как обычно, погруженная в глубокий, пьяный сон. Она была физически рядом, но совершенно недосягаема, чужая. Живая мать, которая казалась умершей, и покойная бабушка, которая оставалась вечно живой в его памяти.
Места ушибов и ссадин горели адским пламенем. Съежившись, он лежал на грязном полу, прижимая локти к груди. Обхватив голову руками, мальчик пытался защититься от ярости рассвирепевшего мужчины.
Затем дядя Толя поднял его, скрутил тонкую фигурку в своих объятиях...
Мутная пелена застилала глаза ребенка, погружая сознание в тошнотворную бездну сна без начала и конца. Он был полностью во власти мучителя...
Артём содрогнулся, вспомнив эти ужасы, и, исказив лицо, приоткрыв рот, бесшумно выдохнул и разрыдался.
«И не оставь дитятко на растерзание врагу...», — металлическим эхом в голове отдавался голос бабушки. Слёзы, казалось, вот-вот его задушат.
«...И дай Бог ему прожить счастливо, душевно и покойно», — вновь звенел родной голос, вытягивая из сердца Артёмки последние капли воли.
—Ба, — взмолился он, глядя на покореженную могильную табличку, — помоги мне… — шептал мальчуган.
—Ба, пожалуйста, попроси за меня Бога, пожалуйста! Он меня не слышит совсем-совсем, потому что я маленький. Услышь ты меня… Я знаю, ты слышишь. Подтирая слезы кулаком, он искренне верил, что бабушка подаст какой-то знак. Может, голубь взлетит или белка пробежит. Что-то обязательно должно быть сигналом.
Но вокруг слышался лишь только шелест листвы и свистящие звуки майского ветра. Артём, всячески оттягивая возвращение в ненавистный дом, бродил по знакомым могилам. Срывал верхушки травинок, подбрасывал мелкие камушки, и лишь к вечеру, просидев допоздна на могиле, наконец обрёл некоторое успокоение.
"Скорее бы лето..."
Погруженный в размышления, он лишь с наступлением темноты обрел решимость отправиться домой.
"Лишь бы все уснули", — думал он, сжимая в кулаке ключ.
Внезапный треск сухих веток заставил его вздрогнуть. Осторожно прислушиваясь, он замер, уставившись на соседнюю могилу. Треск усиливался, и он понял, что кто-то стоит позади.
— Кому же так шипко повезло? — раздался хрипловатый голос, строгий и пронзительный. Артем, набравшись смелости, обернулся. Перед ним стоял невысокий, крепкий старик с седыми волосами, одетый в старый бушлат и обутый в высокие черные сапоги.
— Я спрашиваю, кому так повезло быть замеченным? — повторил старик, сверля мальчика колючим взглядом. Артем молчал.
— Что, язык проглотил? — старик обошел ограду и приблизился.
Наклонившись к табличке, он по слогам протянул имя и отчество.
— Бабушка твоя, что ли? Или ты здесь случайно ошиваешься?
Артем кивнул.
— Я не понял, — сказал старик.
На мгновение Артем задумался.
— Бабушка, да...
— Слава силам природы, заговорил! Как я и заметил, твоей бабушке повезло. С утра никого не видел. Покойникам приятно, когда их помнят и поминают добрым словом. Вот только нельзя сильно привязываться к мертвым тяжелыми эмоциями, души этот груз не любят.
Артем изумленно смотрел на старика.
— А почему один? Где родители? — продолжал тот.
— У меня никого нет, — солгал мальчик, прикусив губу.
— Это очень плохо, — покачал головой старик. — Неправду говоришь. Я ведь ложь остро чувствую, вижу тебя насквозь. Если родителей нет, место тебе в приюте. А если ты здесь один, значит, сбежал или бродяжничаешь, расстраивая родителей и прах своей бабушки.
Артем опустил взгляд в землю.
— Мать есть? — снова спросил старик. Мальчик кивнул.
— Мать, видать, непутевая? Оделся ты легко, а погода — вон, небо затянуло, ветер хулиганит. В одном свитерке и сандалиях. Точно, мать непутевая.
Артем взглянул на небо, погрузился в свои мысли. Вдруг ему показалось, что он увидел расплывчатый образ Ангела. Затем видение рассеялось и появились сомнения.
— Ну, пострел, — твердо сказал старик, — пойдем со мной, накормлю, чаю дам, и расскажешь всё.
Мальчик удивленно вздернул бровь, недоверчиво насупившись.
— А вот это правильно! Старик подтвердил мысль указательным пальцем.
— Я — чужой и ты боишься меня. Все верно. Сейчас шакалья полно всякого развелось. Это раньше времена были спокойные, размеренные и справедливые. А сейчас, — он махнул рукой, — сплошное безобразие.
Старик присел перед мальчишкой на корточки и, глядя ему в лицо, продолжал говорить:
— Раньше- то оно как было? Вышел из острога тюремщик весь колотый проколотый, зеленый как хвоя от картинок, отсидел за преступление большое, но ребенка, женщину и старика не моги никогда трогать. Никогда руку не подымет. Лишний раз карамелькой угостит, да порадуется.
А сейчас? Один сброд, да всякие отморозки. Да, душегубов всяких как из мешка высыпалось. Кто их только породил окаянных.
Услышав последнюю фразу, сердце мальчугана екнуло, и перед глазами всплыл образ ненавистного дяди Толи. Артем, не понимал к чему клонит старый незнакомец, рассказывая всякие странные вещи, но продолжал смотреть ему в глаза и слушать.
— А маманьке твоей, уже давно бы прищучили хвост, да к порядку привлекли за халатное воспитание. А сейчас никому ничего не нужно. "Моя хата с краю" — всенародный девиз. Впрочем, этот девиз всегда имел успех, — почесав затылок, подчеркнул старик.
— Люди прячутся друг от друга как твари инопланетные. Вот так помрешь в собственной квартире, да пролежишь в ней до тех пор, пока запах не испортит соседям комфорт. Вот и все внимание. Такие нынче времена...
— Ну, так что, пострел? Надумал чайком побаловаться?
Артемка сморщил нос, и громко хлюпая, провел ладонью, утирая сопли. Глаза старика были честными.
— Ладно. Скажу тебе так. Коли сердце подсказывает что-то неладное, вставай да тикай до дому. А ежели имеешь внутреннее расположение к словам моим, то вставай на ноги да пошли в гости. Больше я тебе ничего сказать не могу. Нет надобности мне уговаривать тебя. Иначе подумаешь, что дед слишком уж гостеприимен, навязчив и усомнишься. А сомнения-то они штука серьезная — раз влезет в голову шальная мысль, считай, что покоя не будет.
Расстегнув ворот бушлата, старик почесал шею. И еще прождав несколько минут ответа ребенка, раздосадовано приподнялся, собравшись уходить.
— Ну как знаешь, — махнул он рукой. — Побрел я. Сиди, коли нравится истуканом быть. Только прислушайся к моим словам. Перевари их. А я откланиваюсь и уношу себя прочь. Погодка уж вовсю требует схорониться. Того гляди, польет как из ведра.
Мальчуган посмотрел вслед медленно удаляющейся фигуре и, наконец, глотнув свежего воздуха, встал на ноги...
(Продолжение следует...)