Я впервые увидела его в фойе Мариинского — не на сцене, не за кулисами, а именно там, где пахнет старым бархатом и воспоминаниями. Он стоял у колонны, держа скрипку в футляре, и смотрел на хрустальную люстру так, будто видел в её гранях что-то, недоступное другим.
— Вы из Вены? — спросила я, подходя ближе. Гастроли австрийского оркестра начинались завтра, а я — молодой дирижёр — должна была работать с ними неделю.
Он обернулся. Глаза — цвета потемневшего янтаря.
— Алексей. И да, я из Вены. Но родился здесь. В этом городе.
Мы репетировали "Зиму" Де Вальди три дня подряд. Каждый вечер он оставался после остальных, и мы играли дуэтом — я за фортепиано, он со скрипкой. На четвёртый день, когда за окнами начались белые ночи, он сказал:
— Через год. В этот же день. В этом же театре. Приди.
— Почему через год?
— Потому что любовь, которая не прошла испытание временем — не любовь. Просто эхо.
Я согласилась. Мы не целовались. Не обещали вечности. Просто договорились встретиться. И разошлись — он в Вену, я в свою квартиру на Васильевском острове.
Первое письмо пришло через две недели. На старинной бумаге, с печатью в виде ноты:
Марина, сегодня играл для гор. Они молчали. Но мне казалось — отвечали. Жду тебя через триста шестьдесят четыре дня.
Я ответила. Так началась наша переписка — тонкие конверты, летящие через Европу. Он писал о тишине альпийских долин. Я — о шуме питерских дождей. Мы не говорили о чувствах. Только о музыке. Только о времени.
Через девять месяцев случилось странное
Я проснулась ночью от звука скрипки. Чистой, одинокой ноты — той самой, которую мы репетировали в Мариинском. Встала, подошла к окну. На противоположном берегу Невы, у пустынной набережной, стоял силуэт. Высокий, в длинном пальто. Скрипка у плеча.
Я не поверила глазам. Схватила телефон — набрала его номер. В Вене было утро. Он ответил сразу:
— Марина? Что случилось?
— Ты здесь? — прошептала я.
— На набережной?
— Нет. Я в мастерской. Ремонтирую инструмент. Почему ты спрашиваешь?
Я посмотрела в окно. Силуэт исчез. Остался только туман над водой.
На следующий день пришло письмо. Не почтой — его подсунули под дверь моей квартиры. Конверт был влажным, с запахом речной свежести. Внутри — один лист:
Не приходи в театр в назначенный день. Забудь обещание. Это ради твоей безопасности. А.
Я написала ему в ответ. Спрашивала, что происходит. Он ответил через неделю — обычным письмом из Вены:
Я ничего не посылал. И не был в Петербурге. Марина, встретимся. Мне нужно увидеть тебя.
Но через день пришло ещё одно письмо — под дверь. То же влажное, с тем же почерком:
Он лжёт. Он уже не тот, кого ты знала. Театр изменил его. Не приходи.
Я перестала спать. Каждую ночь слышала скрипку за окном. Иногда — два голоса: его и чей-то другой, более низкий, хриплый. Они играли канон — один начинал мелодию, второй подхватывал. Но канон никогда не заканчивался. Он зацикливался, возвращался к началу, снова и снова.
Однажды я не выдержала. Выбежала на улицу в пижаме. Набережная была пуста. Только в тумане маячили очертания фигур — двух мужчин, стоящих спиной друг к другу. Один держал скрипку. Другой — тоже. Они играли. Их движения были зеркальными. Но лица я не видела.
Когда я подошла ближе, фигуры растворились в тумане. На мостовой остался только футляр от скрипки. Открытый. Внутри — пусто. Но на бархатной подкладке лежала записка:
Театр забирает тех, кто обещает вернуться. Он ждёт. Он всегда ждёт.
Назначенный день наступил. Я стояла у входа в Мариинский, дрожа от холода и страха. В руках — письмо, которое написала ночью:
Я не приду. Прости.
Но ноги несли меня внутрь.
Фойе было пустым. Только старый билетёр у входа в зал.
— Алексей из Вены приходил? — спросила я.
Он поднял на меня глаза — мутные, будто покрытые пленкой.
— Каждый год приходит. Садится в третий ряд, у колонны. Ждёт. Но никто не приходит.
— Что вы имеете в виду — каждый год?
— Десять лет ждёт. С тех пор как исчез после гастролей. Говорят, пошёл в театр ночью, один. Больше его никто не видел. А с тех пор — он понизил голос — каждую годовщину он здесь. Тихий. Печальный. Играет одну ноту на воображаемой скрипке.
Я пошла в зал. Третий ряд, у колонны. Там сидел он. Тот самый Алексей — в том же пальто, с теми же глазами цвета янтаря. Но он был прозрачным. Сквозь него просвечивали красные кресла.
— Ты пришла — сказал он. Голос звучал отовсюду и ниоткуда.
— Ты, что с тобой?
— Театр потребовал плату за нашу музыку. Ту, что мы играли здесь. Он забрал меня тогда. А тебя он ждал год. Потом — ещё год. Он кормится обещаниями. Чем сильнее обещание — тем дольше он может ждать.
— Почему ты писал мне? Те письма под дверью.
— Это был не я. Это был театр. Он учился твоему страху. Подделывал почерк. Хотел, чтобы ты пришла раньше срока — тогда бы он забрал нас обоих сразу.
Я смотрела на него — на призрак человека, которого любила. На отражение в зеркале времени.
— Я должна уйти — прошептала я.
— Уходи. Но знай: он будет ждать тебя снова. Каждый год. Пока ты жива — он будет звать.
Я вышла из театра. На улице сияло солнце белой ночи. Я побежала — прочь от набережной, прочь от реки, прочь от этого города.
С тех пор прошло семь лет. Я живу в Москве, дирижирую камерным оркестром. Никогда не возвращаюсь в Петербург в июне. Никогда не играю "Зиму" Де Вальди.
Но каждую белую ночь я просыпаюсь от звука скрипки за окном. Одна нота. Чистая. Одинокая. И я знаю: он всё ещё ждёт. Театр всё ещё ждёт. И однажды я не устою.
Потому что самые страшные ловушки — те, в которые мы идём сами. Добровольно. С открытыми глазами. Ради одной ноты, сыгранной в темноте.
Интересные рассказы:
Зеркала. Страшные истории. Правило семи отражений
Ужин с незнакомцем. Страшные истории. Путники