Что делать, если на шестидесятилетие вам дарят не коньяк и не носки, а облезлого одноухого кота с коллекцией холстов и претензиями из прошлых жизней?
Подарок, от которого не откажешься
Аркадий Львович Кошкин (да, именно Кошкин, и нет, это не смешно, он за шестьдесят лет уже всё про это услышал) задул свечи на торте и сразу понял, что вечер испорчен. Свечей было шесть. Дочь Катька объяснила, что «по одной за десятилетие, пап, ну ты же не хочешь пожар устроить». Он хотел. Он определённо хотел устроить пожар. Желательно в своей мастерской, где последние три года пылились непроданные пейзажи.
– Пап, у меня для тебя кое-что особенное, – Катька сияла, будто нашла ему покупателя на серию «Закаты Подмосковья».
Покупателя она не нашла. Она нашла кота.
Кот сидел в переноске и смотрел на Аркадия Львовича одним глазом. Второй глаз у него имелся, но был прищурен с таким выражением, словно кот оценивал стоимость квартиры. Левое ухо отсутствовало. На его месте торчал неровный обрубок, придававший коту вид бывалого пирата.
– Это Семён, – сказала Катька. – Из приюта. Ему там не очень.
Семён не выглядел как существо, которому где-то «не очень». Семён выглядел как существо, которому везде одинаково наплевать. Он вышел из переноски, обошёл квартиру за четыре минуты и улёгся ровно посередине незаконченного натюрморта с грушами. На груши ему было, предсказуемо, наплевать тоже.
– Катерина, мне шестьдесят, – Аркадий Львович старался говорить спокойно. – У меня давление, мастерская завалена, выставку отменили. Мне сейчас кот примерно как... как...
– Как мольберт рыбе? – подсказала Катька.
– Хуже.
Но Семён уже жил здесь. Это стало понятно по тому, как он через пять минут запрыгнул на книжную полку, скинул статуэтку с выставки девяносто второго года и даже не обернулся.
Первая странность случилась на третье утро. Аркадий Львович зашёл в мастерскую и обнаружил на полу холст. Небольшой, примерно тридцать на сорок. На холсте маслом был написан рыжий мужчина в средневековом камзоле, рисующий портрет кота. Одноухого кота.
Аркадий Львович посмотрел на холст. Потом на Семёна, развалившегося на подоконнике. Потом снова на холст.
– Семён, – позвал он зачем-то.
Кот приоткрыл один глаз. Тот самый, оценивающий.
Аркадий Львович списал всё на Катьку. Наверное, купила на барахолке и подсунула, пока он спал. Она любила такие штуки. Он положил холст к стене и забыл.
На следующий день появился второй. Тот же кот, та же отсутствующая левая ушная раковина. Но теперь фон был японский, ширмы, бамбук, и кот сидел перед человеком в кимоно, а человек держал кисть с тушью.
На пятый день холстов стало четыре. Египет (кот в профиль, рядом фигура с подобием палитры из глины). Ренессансная Италия. Голландия семнадцатого века. И что-то невнятно-византийское.
Аркадий Львович позвонил Катьке.
– Кать. Ты мне картины подбрасываешь?
– Какие картины?
– С котом.
Пауза.
– Пап, ты таблетки от давления пьёшь?
Он повесил трубку. Таблетки он пил. Толку от них было примерно столько же, сколько от его последней выставки, но он пил.
Шестой холст он караулил. Сел в мастерской в три часа ночи, с термосом и бутербродом, и ждал. В четвёртом часу задремал. Проснулся от того, что Семён сидел на его коленях и мурчал с интенсивностью промышленного трансформатора. А на полу лежал шестой холст. Наполеоновская эпоха, судя по мундирам. Художник на переднем плане. Кот на заднем.
– Ты издеваешься, – сказал Аркадий Львович коту.
Семён зевнул. У него не хватало двух зубов, и от этого зевок выглядел не угрожающе, а как-то по-стариковски задушевно.
Девять минус восемь
Седьмой и восьмой холсты появились одновременно, и вот тут Аркадий Львович, что называется, сел. В буквальном смысле. Прямо на пол мастерской, потому что ноги отказали.
На седьмом холсте был написан он сам. Не средневековый рыжий мужчина, не японец в кимоно. Он, Аркадий Львович Кошкин, лет тридцати, в своей первой мастерской на Малой Грузинской, и на коленях у него сидел серый кот. Без левого уха. Картина была выполнена в манере, которую он сам в те годы практиковал. Нервный мазок, перегруженная палитра, слишком много охры.
Он помнил этого кота. Барсик. Или Борис. Его подобрала первая жена Людмила, кот прожил у них полгода и пропал.
Восьмой холст был совсем свежий. Краска ещё не просохла. На нём тоже был Аркадий Львович, но уже теперешний. Лысина, круги под глазами, растянутый свитер с пятном от кофе на рукаве (он посмотрел на свой рукав и да, пятно). И Семён рядом. Смотрит прямо на зрителя.
Восемь холстов. Восемь жизней.
Аркадий Львович поднялся, отряхнул штаны и долго стоял перед этой самодельной галереей, расставленной вдоль стен. Египет, Византия, Япония, Средневековье, Ренессанс, Голландия, Наполеон, Малая Грузинская. И вот теперь здесь, в Чертаново, в двушке с протекающим краном.
– Девятая, значит, – произнёс он вслух.
Семён запрыгнул на табуретку и сел перед чистым холстом, подготовленным ещё в октябре. Аркадий Львович тогда загрунтовал его с мыслью «начну что-нибудь новое». С октября прошло четыре месяца. Холст терпеливо ждал.
Кот смотрел на него. Не прищуриваясь. Обоими глазами. И во взгляде этом не было ничего кошачьего. Было что-то вроде усталого, многовекового «ну давай уже».
Аркадий Львович взял кисть. Положил обратно. Взял снова.
– Ну вот что, Семён, – сказал он. – Я восемь раз тебя рисовал. Если верить твоим... экспонатам. Восемь раз, и ни разу, видимо, толком не получилось. Иначе зачем бы ты опять пришёл.
Семён моргнул. Медленно, как это умеют только коты и люди, познавшие бесконечное терпение.
Аркадий Львович начал писать. Не Семёна. Не пейзаж. Не натюрморт с проклятыми грушами. Он начал писать свою мастерскую такой, какая она есть. Пыльные рамы у стены, термос на полу, огрызок бутерброда на табуретке, кот на фоне восьми холстов, каждый из которых он прописывал подробно, картина в картине в картине. Свет из окна падал косо, февральский, никакой, но он вдруг увидел в нём что-то такое, чего не замечал раньше.
Он работал до вечера. Потом до ночи. Потом ещё два дня, отвлекаясь только чтобы покормить Семёна и забыть покормить себя.
Когда закончил, позвонил Катьке.
– Кать. Позвони Борисову, ну, галеристу. Скажи, у меня есть кое-что.
– Пап, Борисов с тобой не разговаривает после той истории с...
– Знаю. Позвони всё равно.
Борисов приехал через неделю. Походил по мастерской, посмотрел восемь холстов (Аркадий Львович так и не выяснил, откуда они, и решил не выяснять). Потом долго стоял перед девятым.
– Это что? – спросил наконец.
– Это мой кот, – сказал Аркадий Львович.
– Я вижу, что кот. Я спрашиваю, что ты сделал. Это не похоже на твои пейзажи. Это вообще ни на что не похоже.
Семён сидел на подоконнике и делал вид, что его интересует голубь за стеклом. Но Аркадий Львович видел, как подрагивает его обрубок уха. Кот слушал.
Борисов забрал все девять. Серия называлась «Девять жизней». Выставка открылась в марте, и о ней написали даже в одном приличном издании, а не только в районной газете «Вечернее Чертаново», как в прошлый раз.
Аркадий Львович стоял на вернисаже в новом пиджаке (Катька настояла) и чувствовал себя странно. Не счастливым. Не триумфатором. Просто на своём месте, впервые за много лет.
Семён дома перевернул миску с водой и лёг спать на чистый холст. Десятый по счёту. Но это, видимо, уже другая история.
Или та же самая, с начала.
Иногда для того, чтобы найти свой стиль, нужно всего-то восемь неудачных жизней, облезлый кот и немного февральского света в окно.
📱 В Telegram у меня отдельная коллекция коротких историй - те самые байки, которые читают перед сном или в обеденный перерыв. А так же есть подарок для новых подписчиков. Перейти в Telegram.