Так скрылся с глаз простолюдин,
А бедный юноша, один,
Рысцой поехал вдоль лужайки.
Дворцовых нравов он не знал,
Галантным не был кавалером,
И Карвеналь не обучал
Его изысканным манерам.
Одежд он пышных не носил,
Не слыл любимчиком удачи
И в шутовском плаще трусил
На неуклюжей, тощей кляче.
(Да, не таким когда-то в свет
Вступал могучий Гамурет.)
У Л. Гинсбурга узнаём, что здесь Эшенбах делает отсылку к произведению Готфрида Страсбургского «Тристан», одним из персонажей которого является наставник главного героя Карвеналь.
…Вдруг рыцарь перед ним возник,
Сияя, словно месяц ясный.
То был – скажу вам – Итер Красный,
Один из доблестных владык...
Явился он в доспехах алых,
На рыже-огненном коне.
Глаза горят. Лицо в огне.
Шишак – в рубинах и в кораллах.
Великолепный плащ на нем
Багровым светится огнем.
Как кровь, красно его копье.
Меч красной краскою покрашен
(Белеет только лезвие).
Прекрасен облик. Взор бесстрашен.
Что жаркий пламень, кудри рыжи...
Подъехав к юноше поближе,
Он на почтительный поклон
Поклоном дружеским ответил.
И тут, немало изумлен,
Наш путешественник приметил
В руке у рыцаря бокал,
Что красным золотом сверкал...
Неужто с Круглого стола
Рука предерзкая взяла
Бокал, украшенный портретом,
Пылавший ярко-красным цветом?..
Про Итера Л. Гинсбург добавляет: «В артуровских легендах и романах так зовут короля Корнуэльского (кельтский вариант – Эдерн); у Вольфрама он назван королем Кукумберландии (Камберленда, графства на границе Англии и Шотландии)». Географически Корнуэлл является юго-западной оконечностью Англии, но Вольфрам «офранцуживает» Итера, называя королём «Кукумберландии», намекая на Францию. Слово «кукумбер» (cucumber) происходит от латинского слова «cucumis», которое означает «огурец». Дело в том, что «экзотический» индийский овощ впервые стали высаживать именно во Франции в конце 8 века в соответствии с «Капитулярием о поместьях» 795 года Карла Великого. Тогда и распространилось само слово для его обозначения. А в Англии из-за предубеждений огурец «прижился» на пол-тысячелетия позже – в 14 веке. В связи с этим «Кукумберландию» никак не стоит связывать с Камберлендом.
Облик Алого рыцаря Итера поразителен. Красный цвет доспехов и плаща Итера может символизировать с одной стороны королевскую власть, а с другой – кровь мученической смерти, жертву. Наличие кубка в руках рыцаря провозвещает будущее, момент, когда сам Парцифаль в качестве Рыцаря в Алых доспехах станет хранителем Чаши Грааля.
И рыцарь молвит: «Друг мой юный,
Видать, обласкан ты Фортуной
И самой чистою из жен
Для славных подвигов рожден.
О, как же ты красив и статен!
Ты будешь славен, будешь знатен,
Ты создан волею творца,
Чтоб, ранив женские сердца,
Их дивным исцелять бальзамом
В служении прекрасным дамам.
Любовь бурлит в крови твоей.
Сейчас ты въедешь в город сей
И явишься к Артуру вскоре...
Увы, я нахожусь с ним в ссоре:
Земля захвачена моя.
Так доложи ему, что я,
Его двоюродный племянник,
Судьбой обиженный изгнанник,
Готов к последнему суду.
Скажи, что я турнира жду,
Где будет назван победитель…»
Из речи Итера мы узнаём, что Артур приходится ему дядей. Это означает, что и с Парцифалем они находятся пусть в дальнем, но родстве. Итер – его троюродный дядя. Из претензий Итера становится понятно, что его наследные владения захвачены либо самим Артуром, либо его вассалом. Эта коллизия вновь обращает нас к истории возникновения в 1154 году Империи Плантагенетов, когда под властью «короля англов, герцога норманнов и аквитанцев, графа анжуйцев» Генриха II оказались весьма обширные территории. Несмотря на то, что Генрих официально признавался вассалом французского короля, его владения были в несколько раз больше владений самого Людовика VII. Империя просуществовала 50 лет и была разрушена в 1204 году при жизни Вольфрама фон Эшенбаха, когда графство Анжу было отвоёвано у Англии и вошло в состав домена короля Франции Филиппа II Августа. Таким образом, «политическим» прообразом ссоры Итера с Артуром могут служить претензии Людовика VII на графство Анжу. Вспомним, что Гамурет изначально Анжуец. Вполне возможно, что именно на эту родовую землю Парцифаля, оказавшуюся после смерти Гамурета под властью «испанки» Герцелойды, претендует возмущённый Итер.
«…Нет, я не вор, не похититель
И не какой-нибудь беглец.
Придя к Артуру во дворец,
Схватил я этот кубок дядин.
Поверь, он не был мной украден.
Я этот кубок взял в залог,
Покуда не вернут мне землю.
Я приговор любой приемлю.
Но знай, – тому свидетель Бог! -
Гиневре милой – о, проклятье! -
Случайно пролил я на платье
Из кубка красное вино...
Там было рыцарей полно,
И все, кто находились в зале,
Позор мой страшный наблюдали.
Вот чем душа уязвлена!..
Коль на меня обозлена
Прекраснейшая королева,
Скажи: нет повода для гнева.
Ее обидеть не хотел
Тот, чей столь горестен удел...
И все ж одно мне непонятно:
Ужели кубок свой обратно
Артур не хочет получить?
Так из чего ж он станет пить?
Неужто и на самом деле
Мужи Артура оробели
И не решаются со мной
Вступить сегодня в смертный бой
Во имя возвращенья кубка?
Мне тягостна сия уступка!..»
Итак, мы узнаём, что Итер держит в руке «пылавший ярко-красным цветом» золотой кубок Артура. При этом этот «кукумберландец», то есть, как мы выяснили – француз, тем самым пытается вызвать рыцарей английского короля на «смертный бой во имя возвращенья кубка». По факту, в этот момент в уста Итера вкладывается если не вся суть служения рыцарей Грааля, то её значительнейшее звено.
Кубок Итер «взял в залог» в обмен на возвращение земель. Однако его смущает тот факт, что рыцари Артура не торопятся за него бороться. В этой коллизии удивителен сам факт попытки такого обмена. Возникает вопрос о ценности «кубка Артура», если его можно было обменять на целое графство в центре Европы.
И здесь снова всплывают европейские легенды раннего средневековья о Чаше Иосифа Аримафейского, хранимой долгое время в Гластонберийском аббатстве и утраченной при таинственных обстоятельствах. Создаётся впечатление, что автор романа намекает здесь на некое неизвестное историческое событие, в результате которого Чаша была вывезена из Англии в континентальную Европу.
При этом происходит ещё одно важное и таинственное событие – грех Итера. При захвате кубка он проливает его содержимое: «Там было рыцарей полно, И все, кто находились в зале, Позор мой страшный наблюдали…». В истории Чаши Грааля есть одно весьма любопытное обстоятельство. На владение Чашей претендовали многие, однако в какой-то момент этот артефакт, будучи в легендах об Иосифе Аримафейском Сосудом с Кровью Христа, вслед за Копьём Лонгина, был, так сказать, разделён на две части: Чашу и Кровь.
Об этом свидетельствует факт официального существования с первой половины 12 века параллельно с Валенсийской Чашей Реликвии Святой Крови, представляющей собой капсулу из горного хрусталя, в которой находится кусочек овечьей шерсти, якобы пропитанный кровью Иисуса Христа, собранной, заметьте, всё тем же Иосифом Аримафейским.
Согласно легенде, Реликвия была доставлена Тьерри Эльзасским из Святой Земли 7 апреля 1150 года после очередного Крестового похода. Кстати эта фигура напрямую связанна с Анжуйским домом, поскольку супругой Тьерри была Сибилла Анжуйская, дочь Фулька Анжуйского, который был в то время правителем Иерусалимского королевства. Это тот самый Фульк, который стал «отцом» Империи Плантагенетов. Можно сказать, Тьерри мог доставить на родину «наследие» погибшего в 1143 году от несчастного случая на охоте Фулька. Интересно, что сын Тьерри Филипп Эльзасский стал тем человеком, который инициировал написание Кретьеном де Труа его «Повести о Граале», предоставив при этом миннезингеру в качестве источника некую легенду о Граале.
Сама капсула Реликвии Святой Крови, по результатам научного исследования 1970 года, была изготовлена в конце 11 – начале 12 века в Константинополе. С самого своего появления Реликвия хранится в Римско-католической малой базилике города Брюгге (Бельгия). Вплоть до конца 14 века фиксировалось в базилике чудо: каждую пятницу после обеда в час смерти Иисуса Христа на кресте, засохшая кровь в капсуле приобретала ярко-красный цвет, и становилась жидкой. Так пишется в одной старой книге про Святыню из библиотеки города Брюгге. Чудо перестало совершаться после попытки осквернения святыни.
Уже в середине первого тысячелетия фрагментация христианских артефактов стала, если можно так сказать, веянием времени. Вспомнить, хотя бы, про захваченный Тариком Ибн Зиядом в качестве добычи золотой стол из Первого храма. Согласно легенде, начальник Тарика Ибн Назир отобрал, было, у Тарика стол, дабы преподнести его в дар халифу от себя, однако хитрый Тарик заменил одну из золотых ножек на деревянную, чтобы, когда обман вскроется, снова заявить свои права на добычу уже перед самим халифом, предъявив отсутствующую оригинальную часть.
Затем артефакты принялись буквально разбирать на самые малые составные части. Так, деревянный крест распятого Иисуса был в итоге обращён в щепки, а гвозди разошлись по всему христианскому миру. То же стало происходить и с мощами святых. Например, голова Иоанна Крестителя была разделена на три части уже в 11 веке в период правления императора Константина IX Мономаха. Они хранились в разных храмах византийской столицы.
Сейчас всем стало вполне приемлемым и привычным, что в храмах выставляются уже не руки или головы, а частицы чьих-либо мощей. Служители храмов бывают очень горды тем, что обладают целым мизинцем того или иного святого. На крупицы разбирают даже целые здания и земляные холмы, связанные с каким-либо более или менее примечательным житийным событием. Таким образом, фрагментация продолжается до сих пор.
Продолжение всегда следует...