Я стояла у раковины и смотрела, как густая пена медленно сползает по стенкам треснувшей кружки. На дне остался тёмный ободок от чая — Андрей опять не допил, оставил на столе, и за ночь заварка въелась в эмаль. Я терла губкой, с силой надавливая на керамику, и слушала, как в комнате бубнит телевизор. Шло какое-то утреннее шоу: ведущие смеялись, обсуждали погоду, обещали жаркое лето. А у меня от слова «лето» внутри всё сжималось, будто я проглотила кусок льда.
— Лен, ты там скоро? — голос мужа звучал глухо, словно из бочки. — Мама звонит.
Я выключила воду. Кран дёрнулся и тонко свистнул, выплюнув последнюю каплю. Вытерла руки о вафельное полотенце — старое, застиранное, с поблекшими жёлтыми утятами. Полотенце было жестким, неприятным на ощупь, но менять его не хотелось. Казалось, если я сейчас поменяю хоть что-то, вся наша хрупкая конструкция быта рухнет.
В кухню, шаркая тапками, вошёл Андрей. Он был в растянутой майке, волосы взлохмачены, глаза бегают. Он всегда так выглядел, когда Галина Петровна выходила на связь с «серьёзным разговором».
— Что ей нужно? — спросила я, не оборачиваясь. Я взяла со стола солонку, переставила её на сантиметр вправо. Потом вернула обратно.
— Она спрашивает про июнь. И июль. И август, — Андрей сел на табуретку, обхватив колени руками. — Говорит, у неё в квартире ремонт намечается, трубы менять будут, пыль, грязь... В общем, она хочет к нам. На всё лето.
Я замерла. За окном проехала машина, шурша шинами по асфальту. Где-то наверху соседи двигали мебель — противный скрежещущий звук, от которого ныли зубы.
— Нет, — сказала я тихо.
— Лен, ну послушай...
— Нет, Андрей. У нас двушка. Сорок пять квадратов. Я работаю из дома. Дети на каникулах. Куда мы её положим? На кухню? На раскладушку, которую надо каждое утро убирать, чтобы я могла сварить кофе?
Андрей вздохнул, провёл пятернёй по волосам. Он знал, что я права. В прошлом году она приезжала на две недели. Две недели, которые показались мне вечностью. Галина Петровна вставала в шесть утра и начинала греметь кастрюлями. Ей казалось, что мы голодаем. Она перекладывала мои вещи в шкафах, потому что «так удобнее». Она открывала окна, когда я просила не создавать сквозняк, и закрывала их, когда мне было душно. В квартире пахло её духами «Красная Москва» и валерьянкой.
— Она обидится, — сказал муж, глядя в пол. — Она же помогает. Подарки возит.
— Андрей, звони и говори, что это невозможно. Мы можем оплатить ей санаторий. На две недели. Но не три месяца в нашей квартире.
Он ушел звонить на балкон. Я слышала его бубнёж, потом голос повысился, потом наступила тишина. Через десять минут он вернулся. Лицо у него было красное, на шее выступили пятна.
— Ну? — я прислонилась спиной к холодному холодильнику.
— Она сказала, что мы неблагодарные. Сказала, что завтра приедет. Не жить. Разговаривать.
***
На следующий день я драила квартиру так, словно ждала санэпидемстанцию. Я знала, что Галина Петровна проведёт пальцем по верхней кромке двери и обязательно найдёт там пыль. Я перемыла полы, добавив в воду колпачок средства с запахом лимона. Запах был химический, резкий, он щипал в носу, но перебивал затхлость старого паркета.
Она приехала ровно в двенадцать. Звонок в дверь прозвучал как приговор — длинный, настойчивый. Она никогда не звонила один раз. Всегда три коротких, один длинный.
Галина Петровна вошла, неся перед собой огромную сумку, как щит. Она была в своём выходном бежевом плаще, несмотря на жару, и в шляпке с маленькими полями. Губы поджаты в тонкую нитку.
— Здравствуй, Лена, — сказала она, не глядя на меня. Сняла туфли, аккуратно поставила их носками к двери. — Андрей дома?
— Он вышел за хлебом. Скоро будет. Проходите, чайник вскипел.
Мы сели на кухне. Солнце било в окно, освещая каждую крошку на скатерти, каждую морщинку на лице свекрови. Я налила ей чай — крепкий, без сахара, как она любит. Положила на блюдце три печенья «Юбилейное». Она посмотрела на печенье с таким видом, будто это были камни.
— Значит, места для матери у вас нет, — начала она ровным голосом. Она не кричала. Она говорила тихо, но каждое слово падало тяжело, как кирпич.
— Галина Петровна, вы же понимаете... — начала я, теребя край скатерти.
— Я всё понимаю, — перебила она. — Я понимаю, что пока я была нужна, пока я сидела с детьми, пока возила сумки с продуктами — место было. А как мне понадобилась помощь — так сорок пять квадратов. Тесно.
Андрей вошел в кухню, держа в руках батон. От него пахло улицей и свежим хлебом. Увидев мать, он ссутулился.
— Мам, привет.
— Привет, сынок, — она даже не повернула головы. — Садись. Разговор есть.
Она наклонилась к своей сумке. Я услышала звук расстегиваемой молнии. Медленно, торжественно она достала оттуда толстую тетрадь в клеенчатой обложке. Тетрадь была старая, уголки загнуты, на обложке — выцветшая надпись «Общая тетрадь, 96 листов».
Она положила тетрадь на стол. Поправила очки на носу. Открыла первую страницу. Бумага шуршала в тишине кухни оглушительно громко.
— Раз мы теперь чужие люди, — сказала она, проводя пальцем по строчкам, — и раз родственные связи для вас пустой звук, то давайте перейдем на рыночные отношения. Я тут посчитала. За последние пять лет.
Я переглянулась с Андреем. Он стоял, прижав батон к груди, и смотрел на мать широко открытыми глазами.
— Что посчитала? — спросил он.
— Всё, Андрюша. Всё, — она откашлялась. — 2019 год. Январь. Подарок внуку Никите на день рождения. Робот-трансформер. Китайский, но качественный. Чек не сохранился, но я записала цену по памяти. 1200 рублей. Плюс доставка — я тогда на такси к вам ехала, потому что гололед был. 300 рублей.
Она подняла глаза на нас. В них не было злости. Только холодный, бухгалтерский расчет.
— Февраль 2019-го, — продолжила она. — Привезла вам три килограмма свинины с рынка. Вы тогда жаловались, что денег до зарплаты нет. Мясо было отборное, вырезка. По тем ценам — 400 рублей за килограмм. Итого 1200. Март 2019-го. Восьмое марта. Лене — набор полотенец. Вот этих, кстати, — она кивнула на вафельное полотенце у раковины. — 600 рублей. Никите — шоколадное яйцо. 80 рублей.
Я чувствовала, как кровь приливает к лицу. Это было сюрреалистично. Солнце светило, чай остывал, а пожилая женщина в шляпке сидела на моей кухне и зачитывала цены на шоколадные яйца пятилетней давности.
— Галина Петровна, вы шутите? — спросила я. Голос дрожал.
— Какие шутки, Лена? — она перевернула страницу. — Апрель 2019-го. Курточка демисезонная для внучки. Вы просили купить, сказали, отдадите. Так и не отдали. Я тогда промолчала. Родная кровь ведь. 2500 рублей. Май... О, в мае я вам клубнику возила. С дачи. Своя, не покупная. Но на рынке такая стоила по 300 рублей лоток. Я привезла пять лотков. 1500 рублей.
Андрей наконец поставил батон на стол. Он сел напротив матери, закрыв лицо руками.
— Мама, прекрати.
— Я не прекращу, — голос её стал жестче. — Вы же не прекратили, когда сказали мне «нет». Вы же посчитали свои квадратные метры. Вы же взвесили мой комфорт и свой. Вот и я взвесила. Июнь 2020-го. Пандемия. Я вам маски шила. Марлю покупала, резинки. Труд свой я не считаю, ладно, я же бабушка. Но материалы — 200 рублей. Продукты, которые я под дверью оставляла... гречка, сахар, масло. Всё записано. Вот, чек приколот. 1840 рублей 50 копеек.
Она читала монотонно, без запинок. Список был бесконечным. Игрушечные машинки, колготки, носки, лекарства от простуды, которые она покупала по пути к нам, банки с солеными огурцами (она посчитала стоимость банок, крышек и огурцов по рыночной цене), билеты в зоопарк, куда она водила внуков, пока мы были на работе.
Меня поражало не то, что она требует деньги. Меня поражала эта тетрадь. Она вела её годами. Она приходила к нам в гости, улыбалась, пила чай, тискала внуков, дарила им конфеты, а потом приходила домой, надевала очки и записывала: «Конфеты „Мишка косолапый“, 200 грамм, 150 рублей».
— 2022 год, — бубнила она. — Сентябрь. В школу собирали Никиту. Рюкзак. Я добавила три тысячи. Вы сказали «спасибо». Но спасибо на хлеб не намажешь, когда родной сын мать на порог не пускает. Октябрь. День рождения Лены. Сервиз чайный. Я видела, он у вас в коробке так и стоит на шкафу. Пылится. 4500 рублей. Если не пользуетесь — верните сервиз, вычту из суммы. Но он, наверное, уже потерял товарный вид.
Я посмотрела на шкаф. Коробка с сервизом действительно торчала оттуда серым углом. Мне стало физически дурно. Я вспомнила тот день рождения. Она говорила тосты, желала счастья, здоровья, называла меня «доченькой». И всё это время в её голове щёлкал калькулятор.
— Галина Петровна, — перебила я её на середине 2023 года. — Сколько? Просто скажите итоговую сумму.
Она замолчала. Медленно закрыла тетрадь. Разгладила ладонью клеенчатую обложку. Посмотрела на нас поверх очков.
— Я подвела итог вчера вечером. С учетом инфляции я не пересчитывала, хотя следовало бы. Деньги тогда и деньги сейчас — разные вещи. Но я же не зверь. Я по номиналу.
Она достала из сумки листок бумаги, сложенный вчетверо. Развернула его и положила на середину стола, рядом с сахарницей.
— Двести сорок семь тысяч восемьсот пятьдесят рублей. И сорок копеек.
В кухне повисла тишина. Слышно было, как гудит холодильник и как тикают настенные часы в форме совы. Глаза совы двигались влево-вправо, влево-вправо. Тик-так. Тик-так.
Андрей смотрел на листок. У него дергалось веко.
— У нас нет таких денег сейчас, — сказал он хрипло. — Мы ипотеку закрываем досрочно, ты же знаешь.
— А меня это не касается, — спокойно ответила Галина Петровна. — Как вас не касается мой ремонт. Вы можете взять кредит. Или продать что-нибудь. Машину, например. Вы же на ней меня на дачу возили? А, кстати, бензин я пару раз оплачивала. Это на 84-й странице, я не дочитала.
Я встала. Ноги были ватными. Подошла к окну, открыла его настежь. В кухню ворвался шум города, запах асфальта и тополиного пуха. Мне не хватало воздуха.
— Хорошо, — сказала я, глядя на улицу. — Мы отдадим. Не сразу. Частями. По пятьдесят тысяч в месяц. Устроит?
— Вполне, — кивнула свекровь. — Только расписку напишите. И график платежей. Чтобы без обмана.
Андрей вскочил, стул с грохотом отлетел назад.
— Мама, ты что, серьезно?! Расписку? С родного сына?
— А ты мне родной? — она впервые повысила голос. Лицо её пошло красными пятнами. — Родные люди мать на улице не оставляют! Я к вам со всей душой пять лет! Я последнюю копейку на внуков тратила! А вы? «У нас метраж маленький»! Да я в коммуналке тебя растила, на десяти метрах, и ничего, бабушку твою парализованную досматривала, не сдала в богадельню! А вы зажрались! Эгоисты!
Она схватила тетрадь и сунула её обратно в сумку. Руки у неё тряслись.
— Пиши расписку, Андрей. Или я в суд подам. У меня свидетели есть. Соседка видела, как я сумки вам таскала. И чеки кое-какие сохранились.
Андрей молча пошел в комнату. Вернулся с листом А4 и ручкой. Сел писать. Ручка скрипела по бумаге, разрывая тишину. «Я, такой-то, обязуюсь выплатить...»
Я смотрела на неё. Она сидела прямо, гордо вскинув подбородок. В уголках глаз собрались слезы, но она не давала им упасть. Она победила. Она доказала свою значимость. Она монетизировала свою любовь, потому что другой валюты мы не приняли.
Когда Андрей протянул ей бумагу, она внимательно прочитала, шевеля губами. Свернула, убрала в кошелек. Встала.
— Первая выплата — до пятого числа, — сказала она деловито. — Номер карты у тебя есть. Чай был невкусный, Лена. Заварка старая. Экономишь на семье.
Она вышла в коридор. Мы слышали, как она обувается, кряхтя. Как щелкнул замок входной двери. Как зашумел лифт.
Андрей сидел за столом, обхватив голову руками. Батон так и лежал нетронутым. Я подошла к столу, взяла чашку свекрови. На ободке остался след от её помады — ярко-розовый, неестественный. Чай в чашке был холодным.
Я вылила чай в раковину. Взяла губку. Начала тереть след от помады. Он не оттирался. Я терла сильнее, до белизны в костяшках. Жирная розовая полоса размазывалась, но не исчезала. Казалось, она въелась в фарфор навсегда.
— Лен, — позвал Андрей. — Что нам теперь делать?
Я выронила чашку. Она ударилась о дно металлической раковины, но не разбилась. Просто покатилась с глухим звоном.
— Платить, Андрей, — сказала я, глядя на поток воды, уносящий остатки чая. — Платить за всё. За конфеты, за носки, за любовь. Оказывается, это был кредит. А мы просто не читали мелкий шрифт.
Я выключила воду. В квартире снова стало тихо, только часы тикали. Тик-так. Тик-так. Двести сорок семь тысяч. Восемьсот пятьдесят рублей. Сорок копеек.
Я посмотрела на календарь на стене. Июнь только начинался. Лето обещало быть долгим.