Дарья Десса. "Игра на повышение". Роман
Глава 167
– Так, погодите, – резко сказала я, прерывая монотонный голос Морозова, когда окончательно надоело слушать этот сухой дайджест уголовного дела или что он там мне монотонно озвучивал. Голова гудела от нагромождения фактов и дат. – Объясните толком две вещи. Первое: при чём тут я? И второе, – я перевела взгляд на Романа, сидевшего рядом, неподвижного и немного бледного, – как со всем этим связан Роман Орловский? – Мой голос дрогнул, но я выровняла его. – Ты что, поехал в свою Контору и всё им выложил? Продал? Это был твой «отчёт о проделанной работе»?
– Не стоит обвинять вашего коллегу в том, что он всего лишь добросовестно выполнял служебный долг, – спокойно, как будто читая инструкцию, ответил подполковник, поправляя очки. – И действовал в рамках полученных приказов.
– Не поняла? – выдавила я, чувствуя, как внутри всё сжимается в ледяной ком.
– Всё предельно просто. Отвечу сначала на ваш второй вопрос, – Морозов откашлялся, сцепляя руки перед собой в замок. – Роман Орловский – наш оперативный сотрудник под прикрытием, внедрённый несколько лет назад в холдинг «Вертикаль». За это время он прошёл неплохой карьерный путь, заслужив доверие начальства. Правда, – тут Морозов сурово, по-отцовски глянул на моего визави, и тот невольно поджал губы, – был досадный момент, когда Роман едва не испортил всю многолетнюю операцию своим… эмоциональным и безрассудным поступком. Инициатива, Алина Дмитриевна, в нашем деле – вещь крайне наказуемая. Орловский решил ускорить процесс выведения Леднёва на чистую воду и для этого пошёл на… чрезмерное сближение с объектом, имеющим к шефу непосредственное отношение. С его женой.
В салоне машины воцарилась тишина, нарушаемая только тихим гулом двигателя на холостых оборотах. Слова падали, как тяжёлые камни, в глубокий колодец моего сознания, и эхо от них было оглушительным.
– Так, теперь поняла, – сказала я едва слышно, почти не шевеля губами. Голос звучал чужим, плоским и безжизненным. – То есть все наши отношения… получается, это была просто часть… как это у вас там называется? «Оперативной разработки»? «Легенды»? Я была твоей «легендой», Роман?
– Нет, Алина, – тут же резко вырвалось у него. Он посмотрел на меня, и в глазах мелькнула настоящая паника. – То есть… поначалу… да, контакт с тобой был санкционирован. Но всё очень быстро перестало быть работой! Я лучше потом, когда мы останемся одни, всё расскажу. Всё, как было.
– Хорошо, расскажешь, конечно, – произнесла я с ледяной, мёртвой усмешкой. Взгляд мой скользнул по его лицу, как по стеклу. – Куда ты денешься. Теперь-то мы будем общаться очень плотно и в рамках служебных инструкций, да, товарищ майор?
– Отвечаю теперь на ваш первый и главный вопрос, – Морозов, будто не замечая накалившейся между нами атмосферы, вернулся к своему повествованию. – При чём здесь вы. Согласно полученной нами – не без существенной помощи майора Орловского…
«Ага, так вот он в каком звании, ну надо же, майор!» – яростно пронеслось у меня в голове. Все его шутки про «бумажную работу», командировки, ненормированный график – всё сложилось в одну чёткую, ясную и отвратительную картину.
– …оперативной информации, нам, наконец, стало известно то, что мы пытались установить много лет. А именно: конечная точка, куда пропали деньги, которые Леднёв годами выводил за границу. Речь идёт о сумме, приближающейся к 364 миллионам долларов. Деньги аккумулировались на защищённом счёте в банке на Каймановых островах.
– Их украл Павел Аронович Левченко, – автоматически, словно со сна, сказала я. – Юрист, специалист по международному праву и офшорам. Он много лет консультировал Леднёва и знал все механизмы.
– Именно так. Это грязные деньги, как вы сами понимаете, – кивнул Морозов, – образовавшиеся в процессе отмывания, а до этого полученные за счёт незаконной приватизации, принудительного банкротства, дробления и распродажи по частям целого ряда крупных предприятий, построенных ещё в советские времена. Плюс средства от продажи за границу под видом лома цветных металлов уникального промышленного оборудования, а также, по некоторым каналам, вооружений. Словом, там замешано много чего, и сумма колоссальная.
– И вы все эти годы, зная об этом, палец о палец не ударили? – спросила я жёстко, впиваясь взглядом в непроницаемое лицо подполковника. – Смотрели, как он грабит страну и хоронит людей?
– Понимаю степень вашего… негодования, Алина Дмитриевна, – дипломатично, с лёгким укором ответил Морозов. – Но мы – не самостоятельная организация. Мы выполняем приказы. И долгое время многие весьма влиятельные люди были кровно заинтересованы в том, чтобы Владимир Кириллович продолжал зарабатывать и делиться. Часть его доходов шла напрямую им в качестве… подношений. Не имею права называть имена, но скажу так: среди так называемых «реформаторов первой волны» есть персонажи, которые до сих пор очень богаты именно благодаря щедрости Леднёва. Раньше они были неприкасаемыми. Сейчас ветер немного поменялся.
– Ну-ну, – скептически, с горькой усмешкой заметила я. Очень знакомые сказки про «ветер перемен».
– Разделяю ваш скептицизм, – неожиданно согласился Морозов. – Но лишь отчасти. Так вот, в свете новой информации нам стало ясно…
– Да говорите вы прямо, без этих экивоков! – не выдержала я, моё терпение лопнуло. – Орловский всё про меня выболтал. Про маму, про детский дом, про всё. Так понимаю, в его отчёте я фигурирую как «установленный канал связи с разыскиваемым лицом»?
– Он не «выболтал», а предоставил ключевую оперативную информацию, поскольку действует, напомню, в интересах государства, – голос Морозова начал терять ровные, бюрократические нотки, в нём послышалось лёгкое напряжение.
Я на всякий случай прикусила язык.
– Да, информация поступила от него. И теперь мы точно знаем, зачем Леднёву понадобилось так внезапно «найти» свою «дочь». Вы верно рассуждали: он ищет вашу мать, Ольгу Сергеевну, чтобы через неё вернуть себе доступ к тому самому банковскому счёту. Это его последний шанс на спасение за границей.
– Только денег-то там уже нет, я же сказала! Их украл Левченко, – повторила я.
– Это устаревшие сведения, – заметил Морозов, и в уголках его глаз дрогнули едва заметные морщинки, похожие на подобие улыбки. – Павел Аронович был задержан спецгруппой вчера поздно вечером при попытке перевести средства на серию новых, ещё более запутанных счетов. Сейчас он находится в следственном изоляторе и весьма охотно даёт показания, понимая своё положение.
– Недолго ему языком трепать осталось, – мрачно пробормотала я. – Вскорости с ним «случится» что-то эдакое… несчастный случай.
– Не случится, – коротко и твёрдо отрезал подполковник, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная сталь. – Это наш СИЗО. Наши люди. Его безопасность и его показания – наш приоритет номер один на данный момент.
В салоне снова повисла пауза. Я переваривала информацию, чувствуя, как гнев и обида медленно отступают, уступая место холодной, рациональной ярости и какому-то щемящему чувству долга.
– Ладно. И что же всё-таки вы от меня хотите? – спросила я прямо, глядя Морозову в глаза.
– Сотрудничества, – так же прямо ответил он. – Вы готовы помочь нам, чтобы Владимир Кириллович Леднёв наконец-то ответил за все свои преступления? Полноценно, по всей строгости закона?
Вопрос повис в воздухе. Я закрыла глаза на секунду. Передо мной промелькнули не детские фотографии, а чувства: тоска по отсутствующей матери, холодные стены казённого учреждения, страх быть никому не нужной. И один человек, один «властный денежный упырь», как я его мысленно называла, был корнем всего этого.
– Хочу, – тихо, но очень чётко сказала я, открывая глаза. – Очень хочу. Что нужно делать?
– Детали предстоящей операции, её рамки и вашу роль в ней вам подробно разъяснит майор Орловский. Он будет вашим связным и куратором, – Морозов взглянул на Романа, потом снова на меня, и его голос неожиданно смягчился, стал почти человеческим. – То уж вы, Алина Дмитриевна… постарайтесь быть с ним помягче. Он, при всех своих ошибках, хороший офицер. И человек, судя по всему, тоже.
– Это уж как получится, – буркнула я. – Теперь можно идти?
– Да, конечно. Только о сути нашего сегодняшнего разговора…
– Само собой, никому ни слова, – отрезала я, уже отыскивая взглядом ручку двери.
Я выскользнула из душного салона на холодный, промозглый воздух. За спиной услышала, как Орловский поспешно попрощался с начальством и бросился за мной. Не оборачиваясь, зашагала прочь от чёрного внедорожника, глухо хлопнувшего дверцей, по направлению к работе. Шла быстро, почти бежала, пытаясь физической усталостью заглушить кашу из эмоций, бурлящую внутри.
Вскоре Орловский настиг меня, тяжело дыша от быстрой ходьбы по скользкому тротуару. Хотел было прикрыть зонтом от назойливого мокрого снега, превращавшегося в колючую изморось, но я шла слишком быстро, почти бежала – он не поспевал, и капли продолжали назойливо стучать по моим плечам.
– Алина, послушай… – голос, обычно такой уверенный, прозвучал сдавленно, почти надтреснуто.
Я резко остановилась, чуть не поскользнувшись, и обернулась к нему. Дождь тут же залепил лицо холодными брызгами. Вцепилась в глаза Романа яростным, испепеляющим взглядом, в котором клокотали все обиды последних дней.
– Скажи, Орловский, с какого именно момента я для тебя перестала быть просто Алиной и превратилась в «оперативную разработку»? Ты в постель ко мне ложился с мыслями о том, как посадить Леднёва, так? Каждое прикосновение, каждое слово – всё было частью плана?
Он вздрогнул, будто от удара, и на мгновение его глаза ушли в сторону. Потом сделал шаг ближе.
– Ты когда злишься, становишься такая… ослепительная. И такая недосягаемая.
– Сейчас врежу, причем не словом, – прошипела я сквозь стиснутые зубы, сжимая кулаки в холодных карманах пальто.
– Прости. Я знаю, это прозвучало ужасно.
– Подумаю. Так ты не ответил на мой вопрос, – холодно отрезала я, чувствуя, как дрожь от холода и ярости пробирается всё глубже.
– Алина, меня подключили к твоей разработке, уж извини за это казенное слово, не сразу, – начал он, и голос его стал ровнее, деловитее, будто давал показания. – А только когда тебя задержала полиция после той истории с машиной Леонида. Тогда меня вызвал к себе генерал и приказал плотно заняться… твоим вопросом. Я честно встал навытяжку и сказал, что это невозможно – мы с тобой уже стали близки, и любой мой неверный шаг мог всё погубить. Но приказ есть приказ, его не оспаривают, даже когда он грозит разбить всё вдребезги. Пришлось работать. И именно в тот момент, глядя на папку с твоим именем, я понял: не могу так с тобой. Попытался разорвать наши отношения. Помнишь, сразу после гибели Леонида? Когда придумал тот жалкий повод, что Леднёв – насквозь криминальный тип, и нам с тобой не по пути. И отстранился. Тебе же наверняка моё поведение показалось странным и подлым.
– Более чем странным, – выдохнула я, и в горле встал ком. – Это было похоже на предательство. В самый трудный момент.
– Но дальше я понял, что не могу дышать без тебя. И это не красивые слова, Алина. Искренне. Каждый день был пустым и серым.
– Ну да, а еще, наверное, сложнее стало ту самую оперативную информацию получать, когда перестала тебе доверять, – съехидничала я, но в голосе уже не было прежней злобы, только горькая усталость.
– Ну, и это тоже было сложно, – честно признался Орловский, не отводя глаз. – По инструкции, я мог бы использовать технические средства. Установить тебе на телефон, в машину, в квартиру прослушку … Руководство дало бы санкцию в один день.
– В кабинете Леднёва, да? – резко вставила я, ловя его на слове.
– Нет, Алина. Клянусь. Это стопроцентно был он сам.
– Дальше, – потребовала я, но уже тише.
– Я не стал этого делать. Даже не запрашивал. Потому что… – он замолчал, подбирая слова.
– Потому что рассудил просто: зачем так возиться с техникой, если можно снова втереться к ней в доверие, да? – продолжила я за него, и снова в голосе зазвучали стальные нотки.
– Нет! – его возглас прозвучал так резко, что я чуть не отскочила. – Нет, Алина. – Он медленно, не давая мне время отстраниться, протянул руку, взял мою холодную, окоченевшую ладонь в свою – большую и на удивление тёплую, стал не отрываясь смотреть в глаза, будто пытаясь передать через это касание всё, что накопилось. – Я постарался тебя вернуть, потому что правда люблю. Никого и никогда в жизни так, как тебя. Даже про сестрёнку рассказал, а для меня она самый близкий на свете человек, о которой никому не говорю. И ещё – ты. Только ты.
Я не стала убирать руку. В его ладони моя постепенно оттаивала. И вдруг всем существом, каждой клеткой, уставшей от подозрений и лжи, почувствовала: он говорит правду. Сейчас-то, когда карты раскрыты и тайное стало явным, зачем врать? Это уже бессмысленно.
Тихий вздох, больше похожий на стон, вырвался из моей груди. Вся напряженность и гнев начали уходить, оставляя после себя пустоту и леденящую усталость.
– Пошли на работу, товарищ майор, – устало сказала я, наконец отведя взгляд. – Ни пообедали, ни согрелись. Холодно здесь. И темнеет рано.
Я не отпустила его руку, и мы медленно пошли к зданию, оставляя за спиной шум дождя и тяжёлый груз недоговорённого, который теперь предстояло нести вместе.