Ларка себя почти ненавидела. Ненавидела не той острой, жгучей ненавистью, что толкает на поступки, а тупой, ноющей, как зуб под плохой пломбой. Она стояла сейчас, в свои двадцать лет, на перепутье, как в сказке про Илью Муромца, только камня с тремя дорогами не было. Была ее замерзшая комната в общаге, запах чужого борща из коридора и два звонка на старенькой, вечно глючащей «Нокии».
Один – от Вадима. С четвертого этажа. «Заеду в семь. Будь готова. Поедем в ресторан». Коротко, властно, как гвоздь вбил. Сообщение, даже не звонок. Вадим – это перспектива. Вадим – это голова, калькулятор. Он на два года старше, а уже крутился в какой-то фирме, «покупай-продавай», что-то мутил с первыми компьютерами, и деньги у него водились. Не то чтобы огромные, но на ресторан, такси и хороший парфюм хватало.
Он был как стальная пружина – упругий, собранный, с холодными серыми глазами, которые, казалось, видели не Ларку, а ее «потенциал». Он и говорил так: «Лара, у тебя потенциал. Прекрасная фактура. Тебя нужно правильно подать. Хватит ерундой маяться со своими эскизами. Это несерьезно». Когда он это говорил, он смотрел на нее так, словно прикидывал, в какую раму ее вставить, чтобы подороже продать.
Второй звонок – снизу. Пропущенный. От Пашки. Пашка – это… Пашка. Однокурсник, «ботаник» в роговых очках с треснувшей дужкой, вечно в одном и том же растянутом свитере, который пах пылью из библиотеки и дешевой «Явой». Пашка писал стихи. Нескладные, пронзительные, о которых Ларка думала: «Талантливо. И абсолютно бесполезно».
Пашка смотрел на нее так, будто она была не Ларка из общаги №3, а Галатея, сошедшая с пьедестала. Он бормотал что-то о «космической гармонии» ее лица и звал ее не в ресторан, а «послушать, как трещит лед на реке». С ним было… спокойно. И скучно. Ужасно скучно. Какая, к черту, река, когда в семь за ней заедет Вадим на своем блестящем «Опеле»?
Ларка посмотрела на часы. Пять. У нее было два часа, чтобы смыть с себя запах общаги и стать «женщиной с потенциалом». А еще нужно было купить подарок. У матери Вадима, Светланы Игоревны, дамы неприятной, с вечно поджатыми губами (Ларка звала ее за глаза «Светлана-на-пиявках», потому что та вечно говорила о гирудотерапии), был день рождения. Вадим бросил утром, сунув в руку несколько купюр: «Купи что-нибудь. Изящное. В твоем вкусе. Ты же у меня дизайнер».
Дизайнер. Ларка горько усмехнулась. Она на втором курсе Строгановки. Ее эскизы костюмов к «Медее» хвалил сам декан, седой и страшный, как Зевс. «У вас, Лариса, глаз. Вы не одежду рисуете, вы характер лепите». Но Вадим этого не понимал. Для него это было «милое хобби», как вышивание крестиком.
***
Деньги, которые Вадим оставил, жгли ладонь. Она выскочила из общаги под мерзкий ноябрьский дождь со снегом. Денег было в обрез – на что-то приличное в «нормальном» магазине не хватит. И тут она увидела ее. Лавку.
«Антиквариат. Покупка. Продажа».
Маленькая, вросшая в землю дверь в полуподвале, пыльное окно, заставленное бюстами Ленина, потемневшими подсвечниками и гранеными стаканами. Ларку передернуло, но времени не было. Она нырнула внутрь, дернув тяжелую дверь.
Пахло пылью, сургучом, старым деревом и… валокордином. За высоким прилавком, заваленным фарфоровыми слониками и медными ступками, сидела старуха. Не просто старая – древняя. Как Баба-Яга, только без ступы. Сухонькая, в пуховом платке, и глаза – два уголька, впились в Ларку, будто сканировали.
— Чего тебе, милая? – голос был скрипучий, как несмазанная дверь.
— Мне… мне подарок нужен. Для женщины. Что-нибудь… изящное.
Старуха хмыкнула, обнажив один желтый зуб.
— Изящное, говоришь… А что ты в изяществе понимаешь, девка? Вся-то ты на разрыв. Душа в одну сторону, а кошелек в другую тянет.
Ларка вспыхнула.
— Я… я учусь на дизайнера!
— Дизай-нер, - проскрипела старуха. – Слово-то какое… пустое. На.
Она медленно, как в замедленной съемке, потянулась под прилавок и извлекла пыльную бархатную коробку.
Она поставила на прилавок фигурку. Фарфоровую балерину. Кузнецовский фарфор, Ларка сразу узнала – по лекциям помнила. Тончайшая работа. Балерина застыла в арабеске, ее лицо было нежным, тонким и… живым. Казалось, она не стоит, а парит, и в ее крошечных, нарисованных глазах застыла вечная тоска по несбывшемуся танцу.
— Сколько? – выдохнула Ларка. Она была прекрасна. Она была… настоящая.
— Не продается, - отрезала старуха.
— Как… как не продается? Вы же ее достали!
— Я ее показать достала. Это – «Хранительница». Она не для всех. Она для той, что танец свой знает. А ты… ты свой танец ищешь, да все не на ту музыку смотришь. Ты ее слышишь, музыку-то свою, а боишься. Думаешь, под чужую дудку сытнее будет.
Ларка опешила. Бред старой карги.
— Послушайте, мне очень нужно. Я заплачу! – она выложила на прилавок все деньги, что дал Вадим.
Старуха посмотрела на деньги, потом на Ларку. Взгляд у нее был тяжелый, как гранитная плита.
— Жизнью платить будешь, дуреха. – Она сгребла деньги. – Она, Хранительница-то, счастье стережет. Но только свое, хозяйское. А чужому если отдашь – не простит. Чужую жизнь стеречь не станет. Только твою изведет. В пыль сотрет. Запомни: она должна быть твоей.
Ларка, злая и смущенная этим балаганом, схватила коробку.
— Спасибо. До свидания.
— Не прощаюсь, - бросила старуха ей в спину. – Еще вернешься. Когда танец твой кончится. Только поздно будет.
***
Светлана-на-пиявках скривила губы, разглядывая балерину со всех сторон.
— Мило. Кузнецов? Вульгарно. Но пыль собирать будет знатно. Вадим, вели Анджеле убрать это в кладовку. К прочему хламу.
Ларка тогда проглотила. Обида была горячей, колючей. Вадим сжал ее локоть так, что наутро остался синяк: «Молодец. Старалась. Главное – внимание. Пойдем к гостям».
Она старалась. О, как она старалась! Она бросила Строгановку на третьем курсе. Это было не решение, это был… ультиматум. «Зачем, милая? Я тебя обеспечу, - сказал Вадим, подписывая чек на новую машину. – Жена Вадима Евгеньевича не будет бегать с тубусом по метро. Это не солидно».
Она помнила тот день. Она пришла в деканат, и ее седой «Зевс» посмотрел на нее поверх очков. «Жаль, Лариса. Жаль. Глаз у вас... А теперь будет просто… кошелек». Она выбежала из института, села в машину Вадима и впервые заплакала не от обиды, а от чего-то другого, непонятного, похожего на страх.
Через год была свадьба. Пышная, безвкусная, как торт-безе на тысячу персон, где все было не для них, а для «нужных людей». Ее родители, приехавшие из своего «Зажопинска», жались у столика с напитками – мать в своем единственном «выходном» костюме, отец, уже успевший набраться. Ларка их почти не видела.
Пашку она не позвала. Куда ему, в растянутом свитере, среди этих лощеных хищников? Он и сам пропал. Уехал, говорили, в Питер, в аспирантуру. Перед отъездом оставил ей у вахтерши в общаге маленький блокнот со стихами. Она его выбросила, не читая.
Жизнь покатилась. Не жизнь – глянцевый журнал. Вадим, Вадим Евгеньевич, поднялся. Фирма, офис, загородный дом – не дом, крепость с колоннами и невкусным газоном. Ларка, Лариса Аркадьевна, стала его «лицом». Визитной карточкой. Идеальной хозяйкой.
Она весила ровно 55 килограммов. Она знала, какой вилкой есть устриц и как отличить Шабли от Совиньона. Она улыбалась нужным людям и вовремя уводила пьяных мужей от чужих жен. Она была идеальной. И пустой. Абсолютно, гулко пустой.
Ее эскизы пылились на антресолях. Пару раз она пыталась: «Вадь, а может, я открою маленькую студию? Ателье? Для себя?»
Он смотрел на нее своими холодными глазами-сканерами.
— Лара. У тебя есть студия. Вся наша жизнь – твоя студия. Не глупи. Лучше скажи, ты записалась к косметологу? У тебя морщинка у рта. Мне не нужна жена с морщинками у рта.
Дети. Их было двое. Кирилл и Алина. Они родились с серебряной ложкой во рту и с айфоном в руке. Их воспитывали няньки, гувернантки, лучшие репетиторы из Лондона. Ларка для них была… функцией. Красивой женщиной, которая иногда обнимала их, пахла дорогими духами и говорила: «Как дела в школе?».
— Мам, норм. Дай денег.
— Мам, не лезь. У меня своя жизнь.
Она пыталась. Честно. Помнила, как пришла к Алине, ей было шестнадцать, с альбомом по искусству. «Смотри, Алинка, это Врубель. Это мой любимый. Посмотри, какая тоска в глазах у Демона…» Алина подняла на нее скучающий взгляд: «Мам, ты серьезно? Какой Врубель? У меня тиндер горит. И вообще, где мои ‘Гуччи’, которые ты обещала?»
Она была «обслуживающий персонал» их роскошной жизни.
Как-то, на сорокалетие, она напилась. Втихаря, в своей огромной спальне, похожей на склеп, дорогим коньяком из бара мужа.
— Ты меня любишь, Вадь? – спросила она, когда он вошел, щелкнув замком.
Он расстегивал запонки. Его лицо было усталым и чужим.
— Лариса, не начинай. Я устал. У нас завтра прием у губернатора. Ты платье выбрала? То, синее, не надевай. Оно тебя полнит.
— Я тебя спрашиваю! – она вдруг взвизгнула, сама от себя не ожидая. – Ты меня хоть раз…
— Я тебе все дал, - отрезал он, не поворачиваясь. – У тебя есть все. Машина, дом, шмотки. Другие о такой жизни мечтают.
Это было ее приговором. Расплатой. Вот она. Не кровью, не побоями, как у несчастных баб из ее поселка. Нет. Ее расплата была чистой, стерильной, позолоченной. Расплата пустотой.
В сорок пять она случайно зашла в кладовку. В ту самую, в старой квартире родителей Вадима, куда ее отправили «разобрать хлам» после смерти свекрови.
И нашла ее.
В пыльной бархатной коробке, среди старых счетов и пожелтевших фотографий. «Хранительницу».
Ларка достала ее. Фарфор был холодным. Она провела пальцем по тонкой ручке. Балерина все так же тянулась в своем танце, и тоска в ее глазах, казалось, стала бездонной. И вдруг Ларка вспомнила все: скрипучий голос, запах валокордина и слова: «Чужую жизнь стеречь не станет. Только твою изведет».
Она сидела на полу, среди чужого барахла, в дорогом костюме от «Armani», и выла. Беззвучно, сотрясаясь всем телом. Она извела. Испортила. Стерла в пыль. Не балерину – себя.
Она забрала ее. Спрятала у себя в спальне, в ящике с шелковым бельем.
Ночью, когда Вадим улетел «в командировку» (Ларка давно знала, что у этой командировки есть имя, грудь третьего размера и ей двадцать два года), она залезла в интернет. Нашла Пашку.
Павел Андреевич. Профессор, доктор архитектуры. Зав. кафедрой в Питерском Политехе. Женат. Двое детей. На фотографии он, в том же дурацком свитере (только новом), обнимал свою смешную, лопоухую жену. Они оба щурились от солнца где-то на даче, на фоне грядок, и выглядели… до неприличия счастливыми. Он что-то ей говорил, и она смеялась, запрокинув голову.
Ларка смотрела на эту фотографию, и ледяные пальцы сжимали ее сердце. Вот он. Танец, который она не выбрала. Музыка, которую она не услышала.
***
Карточный домик Вадима рухнул. Не выдержал «кризиса». Оказалось, что «империя» держалась на кредитах и «нужных людях», которые вмиг стали «ненужными» и «недоступными».
Опись имущества. Арест счетов. Суды.
Вадим сломался. Сдулся, как проколотый шарик. Стальная пружина оказалась пустышкой. Он начал пить. Перешёл на недорогой коньяк. Потом – на водку. Он сидел на кухне их все еще огромной, но уже чужой квартиры, и смотрел в стену.
— Все пропало, Лара… Все. Как мы теперь будем?
Дети… Кирилл, «золотой мальчик», попался на наркотиках. Алина сбежала с каким-то турком.
Ларка поехала в клинику к Кириллу. Он смотрел на нее мутными, злыми глазами.
— Это ты виновата! – кричал ей Кирилл. – Ты была плохой матерью! Ты не дала нам любви! Ты только о себе думала, о своих шмотках! Ты хоть знаешь, какой у меня любимый цвет? Нет? А я-то думал! Ты была просто… куклой Вадима!
Она смотрела на них и видела приговор. Свой.
***
Лара стояла у той самой лавки. Табличка «Антиквариат» висела криво. Дверь, казалось, вросла в землю еще сильнее.
Она толкнула ее.
Внутри все тот же запах. Пыль и валокордин. Только за прилавком сидела не старуха. Молодая девушка, с пирсингом в брови, скучающе листала что-то в смартфоне.
— Вам чего? Мы закрываемся.
Ларка молча достала из сумки коробку. Поставила балерину на прилавок.
— Хочу продать.
Девушка хмыкнула. Взяла фигурку, повертела.
— Бабушкин фасон. «Хранительница». Редкая. Только она у вас… одна.
— Что? – не поняла Ларка.
— Она парная, - пояснила девушка, зевая. – У бабушки в тетрадке записано. К ней еще «Искатель» положен. Фигурка танцора. Бабуля говорила, это как инь и ян. Кто их разлучит – тому счастья не будет. Они только вместе работают. Стерегут.
Девушка порылась под прилавком.
— Вон, гляньте. Ее пара.
Она достала пыльную фигурку. Мужчина-танцор, с протянутой рукой. Он будто звал балерину в танец. Его фарфоровое лицо было точной копией… Пашки. Нет, бред. Просто похож. Тот же нескладный порыв.
— Сто лет тут пылится. Никому не нужен. Как и ваша. Порознь они – просто фарфор. Пылесборники.
«Порознь они – просто фарфор».
— Сколько вы за нее дадите? – глухо спросила Ларка.
— Да копейки. Триста рублей.
— Триста… - Ларка усмехнулась.
«Жизнью платить будешь, дуреха».
Она вдруг рассмеялась. Тихим, сухим смехом. Девушка за прилавком посмотрела на нее, как на сумасшедшую.
— Нет, – сказала Ларка, вытирая слезы, которых не было. – Я передумала.
Она бережно взяла свою балерину. – Она не продается.
Она вышла из лавки. Ноябрьский ветер ударил в лицо. Она села на лавочку у остановки. Денег на такси не было. В кармане бренчала мелочь на автобус.
Она смотрела на «Хранительницу» у себя на ладони. «Ну что, не уберегла?» - прошептала она.
На остановку подбежала пара. Молодые, лет двадцати. Студенты. Он – в очках, с рюкзаком, точь-в-точь Пашка, что-то горячо ей доказывал, размахивая руками. Она – красивая, злая, точь-в-точь она сама, куталась в модный шарф.
— Паш, отстань! – кричала девчонка. – Какие звезды? Какой лед? Ты ненормальный! Меня Вадим ждет!
Она топнула ногой и побежала через дорогу, где у обочины притормозил блестящий черный «Мерседес».
Парень в очках остался стоять. Он смотрел ей вслед. В его глазах была такая вселенская тоска, что Ларке захотелось выть.
Она хотела крикнуть. Встать, подбежать к этой девчонке, схватить ее за плечи: «Остановись! Не делай этого!»
Но она молчала.
Она крепко сжала фарфоровую фигурку. Сжала так, что тонкая ручка впилась в ладонь.
«Дура, - прошептала Ларка, глядя на удаляющиеся огни «Мерседеса». – Ох, дура…»
---
Автор: Арина Иванова