— Мне нужна машина, — голос Игоря в трубке был настойчивым, почти требовательным. — Буквально на пару дней.
Марина молча смотрела на трещину на потолке в своей новой съемной квартире. Трещина напоминала тонкую, извилистую реку, у которой не было ни начала, ни конца. Как и у их с Игорем проблем.
— У тебя есть своя, — ровно ответила она, перекладывая телефон к другому уху.
— Она барахлит. Что-то со стартером, я не успею в сервис. Марин, это срочно. Маме нужно в областной центр, к врачу.
Марина вздохнула. Мама. Светлана Аркадьевна. Вечный третий в их недолгом браке, невидимый, но всегда ощутимый. Женщина с тихим голосом и стальным взглядом, которая никогда не повышала тона, но умела вложить в одно слово столько упрека, что хотелось провалиться сквозь землю.
— Возьми такси, — предложила Марина. — Или каршеринг. Сейчас масса вариантов.
— Ты же знаешь, она не поедет на такси. Её укачивает, она доверяет только мне за рулем. И потом, это дорого. Марин, ну что тебе стоит? Мы же не чужие люди.
«Уже чужие», — хотела сказать она, но промолчала. Развод был почти завершен, осталась пара формальностей. Они разъехались месяц назад, и этот месяц был самым спокойным за последние два года. Тишина больше не казалась звенящей и враждебной. Она стала уютной. Ей больше не нужно было вздрагивать от звука ключа в замке и гадать, в каком настроении вернется муж: в своем собственном или в том, которое ему создала мать за вечерним чаем.
— Игорь, я не могу. У меня свои планы на выходные.
— Какие у тебя могут быть планы? — в его голосе проскользнуло искреннее удивление, смешанное с раздражением. — Ты же все равно сидишь дома.
Вот оно. Привычка считать ее своей собственностью, продолжением себя, функцией. Он даже не задумывался, что у нее может быть своя жизнь, отдельная от него и его мамы.
— Это неважно. Машина мне нужна самой.
— Да куда ты на ней поедешь? В свой архив? Туда три остановки на троллейбусе. Марин, не упрямься. Это не по-человечески.
Он давил на чувство вины — его излюбленный прием, которому он мастерски научился у Светланы Аркадьевны. Та могла с кротким видом сказать: «Я же не для себя прошу, я о сыне забочусь», — и Игорь тут же был готов свернуть горы, отменить любые их с Мариной планы, лишь бы угодить маме.
— Нет, Игорь. Ответ — нет.
— Значит, вот как ты, да? — его тон стал ледяным. — Стоило разъехаться, и все, можно наплевать на человека? А если с мамой что-то случится? Это будет на твоей совести.
Он бросил трубку. Марина медленно опустила телефон. На совести. Как легко он бросался этими словами. А где была его совесть, когда она с температурой под сорок лежала одна, потому что ему срочно нужно было отвезти маме на дачу какой-то особенный сорт удобрений, который продавался только в одном магазине на другом конце города? Где она была, когда он отменил их долгожданный отпуск за два дня до вылета, потому что у Светланы Аркадьевны «подскочило давление» и она «не переживет, если единственный сын уедет»?
Марина подошла к окну. Внизу, во дворе, стояла ее вишневая «Веста». Блестящая, почти новая. Подарок ее родителей на свадьбу. «Чтобы у дочки было свое средство передвижения, чтобы ни от кого не зависела», — сказал тогда отец, вручая ей ключи. Как в воду глядел. Эта машина стала ее единственной территорией свободы в последние годы. Местом, где она могла просто слушать музыку и ехать куда глаза глядят, подальше от квартиры, в которой воздух был пропитан тихими вздохами и невысказанными упреками свекрови.
Светлана Аркадьевна никогда не хозяйничала в их доме открыто. Она была слишком умна для этого. Она действовала тоньше. Приходила в гости, садилась в кресло и начинала:
— Мариночка, у тебя такой вкус хороший. А вот эти шторы… они немного темноваты, тебе не кажется? Комната сразу такая мрачная становится. Вот у соседки моей, Лидочки, такие персиковые висят, так светло, так радостно… Но это я так, к слову. Тебе, конечно, виднее.
Или:
— Ой, какой диванчик интересный. Жестковат, правда. Моя спина такое не выдержит. Игореша ведь тоже любит, чтобы помягче. Помню, в детстве у нас был диван, так он на нем как на облачке спал. Ну да ладно, главное, чтобы вам удобно было.
После таких визитов Игорь ходил мрачный и задумчивый, а потом начинал разговор: «Марин, а может, и правда шторы поменяем? Что-то темновато стало…» или «Слушай, я тут подумал, может, на диван новый посмотрим? Этот какой-то неудобный».
И так во всем. Ее кулинарные способности подвергались сомнению через рассказы о том, «какой божественный борщ варила бабушка Игоря». Ее желание пойти вечером в кино с мужем наталкивалось на «Игореша, ты ведь знаешь, я так боюсь одна по вечерам оставаться, а тут еще и замок в двери заедать стал».
Марина сначала пыталась бороться. Спорила, объясняла, взывала к логике. Но Игорь смотрел на нее своими честными глазами и недоумевал: «Ты что, против моей мамы что-то имеешь? Она же пожилой человек, ей нужно помогать. Она нам только добра желает». Он искренне не видел манипуляций. Для него это была просто забота. А Марина, в его глазах, выглядела эгоисткой, которая не хочет войти в положение.
Телефон зазвонил снова. Незнакомый номер. Марина колебалась, но все же ответила.
— Мариночка? Здравствуй, деточка. Это Светлана Аркадьевна.
Голос был слабым и надтреснутым. Идеально разыгранный спектакль.
— Здравствуйте, — сухо ответила Марина.
— Ты уж прости меня, старую, что беспокою. Игореша звонил, расстроенный такой… Говорит, ты машинку не даешь. Я ведь все понимаю, у тебя своя жизнь теперь. Но тут такое дело… Врач этот, он только по субботам принимает. Светило, профессор. К нему запись на полгода вперед. Мне еле-еле окошко нашли. Если я сейчас не поеду, потом не попаду совсем. А сердце, Мариночка, пошаливает…
Она сделала паузу, давая Марине возможность прочувствовать всю тяжесть момента.
— Светлана Аркадьевна, есть такси, есть другие способы добраться.
— Ох, деточка, если бы все было так просто. Ты же знаешь, меня в чужих машинах так укачивает, я потом сутки пластом лежу. А Игореша везет аккуратно, я к его манере привыкла. Я ведь не для себя… я ради него стараюсь, чтобы он не волновался за мое здоровье. Он ведь один у меня, кровиночка моя.
Марина стиснула зубы. Кровиночка. Сорокалетний мужчина, которого до сих пор держали на коротком поводке материнской любви, больше похожей на удавку.
— Я не могу дать машину. У меня планы. Простите.
— Планы… — в голосе свекрови прозвучала вселенская скорбь. — Ну что ж… планы — это святое. Особенно когда они важнее здоровья близких. Не буду тебе мешать, Мариночка. Живи своей жизнью. А мы уж как-нибудь… как-нибудь сами.
Короткие гудки. Марина почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она знала, что сейчас начнется. Сейчас Светлана Аркадьевна позвонит сыну и в самых трагических красках опишет этот разговор, представив Марину бездушным монстром. А Игорь… Игорь поверит.
Так и случилось. Через полчаса он позвонил снова. На этот раз он не просил, а кричал.
— Ты добилась своего? Она мне только что звонила, у нее приступ! Давление подскочило! Я сейчас «скорую» вызывать буду! Это все из-за тебя! Тебе что, жалко было кусок железа на пару часов? Ты хоть понимаешь, что ты натворила?
— Игорь, прекрати, — Марина старалась говорить спокойно, хотя внутри все клокотало. — Прекрати этот цирк. С твоей мамой все в порядке. Это обычная манипуляция, и ты снова на нее повелся.
— Манипуляция? Моя мать при смерти, а ты это называешь манипуляцией? Да что у тебя за сердце такое каменное? Я никогда не думал, что ты такая… такая…
Он не находил слов, задыхаясь от гнева.
— Какая, Игорь? Такая, которая не хочет больше жить по указке твоей мамы? Такая, которая хочет иметь право на собственную жизнь и собственные планы? Я два года пыталась до тебя достучаться, но между нами всегда стояла она. Всегда. Я устала.
— Да при чем тут мама? Речь идет о ее здоровье! О жизни и смерти! А ты о каких-то своих обидах!
— Нет, Игорь. Речь всегда идет о ней. И пока ты этого не поймешь, у тебя никогда не будет своей жизни. Ни со мной, ни с кем-то другим.
Она отключилась и занесла его номер в черный список. А потом и номер Светланы Аркадьевны. Хватит. Занавес.
Вечером в дверь позвонили. Марина посмотрела в глазок. На пороге стоял Игорь. Вид у него был измученный и злой. Она не открыла.
— Марин, открой! Нам надо поговорить! — крикнул он через дверь.
— Нам не о чем говорить. Уходи.
— Я не уйду, пока не получу ключи! Марин, я тебя по-хорошему прошу!
Она молчала. Сидела на полу в коридоре, прислонившись спиной к холодной стене, и слушала, как он колотит в дверь. Потом он начал кричать, обвиняя ее во всех смертных грехах. Соседи стали выглядывать на лестничную площадку. Марине было стыдно, но она не сдвинулась с места. Наконец, кто-то из соседей пригрозил вызвать полицию, и Игорь, выкрикнув напоследок что-то обидное, ушел.
В субботу утром Марина проснулась с чувством тревоги. Она все думала о словах Игоря. А вдруг и правда? Вдруг со Светланой Аркадьевной действительно что-то серьезное, а она, Марина, повела себя как последняя эгоистка? Это чувство вины было вбито в нее так глубоко, что даже сейчас, после всего, оно продолжало отравлять ей жизнь.
Она подошла к окну. Погода была серая, моросил мелкий дождь. Ее планы — съездить за город, в старую усадьбу, побродить по осеннему парку — казались теперь неуместными и глупыми.
Внезапно ее взгляд зацепился за знакомую фигуру у подъезда. Светлана Аркадьевна. Она стояла под козырьком, кутаясь в элегантное пальто, и разговаривала с соседкой, бабой Клавой. И вид у нее был вовсе не умирающий. Наоборот, она оживленно жестикулировала, на щеках играл румянец, а голос, доносившийся до окна Марины на пятом этаже, был бодрым и звонким. Никаких признаков сердечного приступа или зашкаливающего давления.
Марина почувствовала, как гнев, холодный и острый, вытесняет остатки вины. Ее снова обманули. Их обоих обманули. Игорь сейчас, наверное, сидит у ее постели, измеряет давление и корит себя за то, что не смог помочь. А она вот она, свежа и бодра, обсуждает с соседкой последние новости.
Марина быстро оделась, схватила сумку и выбежала из квартиры. Она не собиралась устраивать скандал. Она просто хотела уехать отсюда подальше. Когда она вышла из подъезда, Светлана Аркадьевна резко замолчала и вперилась в нее своим стальным взглядом. В нем не было ни болезни, ни слабости. Только холодная, неприкрытая враждебность.
— Здравствуй, Мариночка, — процедила она.
— Здравствуйте, — кивнула Марина и пошла к своей машине.
Она уже вставила ключ в замок, когда услышала за спиной голос бабы Клавы:
— Свет, а ты что, не к сестре сегодня едешь? Ты ж говорила, в Заречье собралась, к Гальке своей. Говорила, Игорь повезет.
Светлана Аркадьевна шикнула на нее, но было поздно.
Марина замерла. Заречье? Какая сестра? Игорь никогда не упоминал ни о какой сестре своей матери. Наоборот, Светлана Аркадьевна всегда с печалью рассказывала, что она совсем одна на свете, кроме ее Игореши, у нее никого нет. Заречье — это небольшая деревня в ста километрах от города. Там не было никаких областных центров и профессоров.
Все встало на свои места. Вся история с врачом была ложью от начала и до конца. Но зачем? Зачем нужно было устраивать весь этот спектакль?
Марина села в машину, завела мотор и резко выехала со двора, оставив за спиной ошеломленную свекровь и любопытную соседку. Она ехала по городу, и в голове у нее складывался пазл. Ложь была слишком сложной для простого желания съездить в гости. Здесь было что-то еще.
Она вспомнила обрывки разговоров, жалобы Светланы Аркадьевны на то, что «денег ни на что не хватает», хотя пенсия у нее была неплохая, плюс Игорь постоянно помогал. Вспомнила, как та однажды обмолвилась про какую-то «выгодную инвестицию», в которую ее уговорила вложиться подруга. Игорь тогда только отмахнулся, сказав, что это все ерунда.
А что, если не ерунда? Что, если Светлана Аркадьевна ввязалась в какую-то финансовую авантюру и прогорела? И теперь ей срочно нужны деньги, и она едет к этой таинственной сестре, чтобы взять в долг? Это объясняло бы и ложь про врача — признаться сыну в своей глупости она не могла, гордость не позволяла. И острую нужду в машине — чтобы поехать и вернуться за один день, не привлекая лишнего внимания.
Марине стало почти смешно. Весь этот вселенский драматизм, обвинения, сердечные приступы — все из-за банальной жадности и глупости.
Она остановила машину на набережной. Дождь перестал. Из-за туч выглянуло бледное осеннее солнце. Марина смотрела на серую воду и впервые за долгое время чувствовала не злость или обиду, а какое-то холодное, отстраненное спокойствие. Она больше не была частью этой игры. Она была зрителем.
Вечером раздался звонок в домофон. Это был снова Игорь. Марина не ответила. Но через пять минут он позвонил ей на мобильный с незнакомого номера. Она подняла трубку.
— Марин, это я. Я у твоего подъезда. Нам нужно поговорить. Пожалуйста.
Голос у него был странный. Тихий и опустошенный. Что-то изменилось. Любопытство пересилило, и она сказала:
— Я сейчас спущусь.
Они стояли у машины. Игорь выглядел ужасно. Бледный, с кругами под глазами. Он не смотрел на нее.
— Я все знаю, — сказал он глухо. — Про Заречье. Про сестру. Про то, что никакого врача не было.
— Откуда? — тихо спросила Марина.
— Баба Клава… позвонила маме на домашний. Я был там. Взял трубку. Она и выложила все. Спросила, почему мама не поехала, раз я ее не повез. Я сначала не понял… а потом… потом я поговорил с матерью.
Он замолчал, сглотнув ком в горле.
— Она вложила все свои сбережения и часть денег, что я ей давал, в какую-то финансовую пирамиду. И все потеряла. А к сестре, Галине, она собиралась ехать просить в долг. Они не общались двадцать лет. Поссорились из-за наследства после смерти бабушки. Мама тогда ее выставила из дома. А теперь… теперь она хотела поехать к ней на поклон.
Игорь поднял на Марину глаза, и в них была такая мука, что ей стало его жаль. Не как мужа или бывшего возлюбленного, а просто как человека, у которого рухнул мир.
— Она врала мне, Марин. Всю жизнь. Про то, что она одна-одинешенька. Про свое здоровье. Про все. Она сделала из меня идиота, который верил каждому ее вздоху. А я… я из-за этой лжи потерял тебя.
Он смотрел на нее с отчаянной надеждой, и Марина поняла, чего он ждет. Он ждет, что она сейчас скажет: «Ничего страшного, мы все исправим». Что она откроет ему объятия и примет его обратно, сломленного и разочарованного. Станет для него новой опорой взамен рухнувшего идола матери.
Но она больше не могла. И не хотела. Рана была слишком глубокой. Пропасть между ними стала слишком широкой, и мостов через нее уже не было.
— Мне жаль, Игорь, — сказала она тихо, но твердо. — Правда жаль. Тебя и ее.
— И это все? — прошептал он. — Просто «жаль»?
Марина достала из сумки ключи от машины и крепче сжала их в руке. Воздух был прохладным и свежим.
— Эта машина — подарок моих родителей, так что после развода она остаётся мне, — твёрдо сказала Марина бывшему мужу. — Как и моя жизнь. Она теперь тоже остается мне.
Она увидела, как в его глазах гаснет последняя искра надежды. Он понял. Понял, что это конец. Окончательный и бесповоротный. Он кивнул, словно соглашаясь с приговором, который вынес себе сам.
— Я понимаю, — сказал он. — Прости меня. За все.
Он развернулся и медленно пошел прочь, ссутулившись, превратившись в тень самого себя. Марина смотрела ему вслед, и в ее душе не было ни злорадства, ни торжества. Только тихая, светлая грусть и огромное, всепоглощающее чувство освобождения.
Она села в машину, повернула ключ зажигания. Мотор ровно заурчал. Она выехала на дорогу и поехала прочь из города. Она еще не знала, куда именно. Просто вперед, по шоссе, навстречу новой, неизвестной, но только ее собственной жизни.