Первый раз это случилось с цветами.
Я точно помнила, что поставила букет тюльпанов в вазу на комоде в прихожей. Розовые тюльпаны, которые муж Костя подарил мне на годовщину. Я налила воды, подрезала стебли, расправила лепестки. Это было утром в четверг.
В пятницу вечером, когда мы вернулись с работы, ваза стояла на том же месте. Но букета в ней не было.
— Кость, ты не видел мои цветы? — спросила я, разуваясь.
— Какие цветы? — он повесил куртку.
— Те, что ты мне вчера подарил. Я их в вазу поставила, а теперь их нет.
Он пожал плечами:
— Может, выбросила и забыла?
— Зачем бы я стала выбрасать свежие цветы? — я прошла в кухню, заглянула в мусорное ведро. Пусто.
Цветов нигде не было. Словно их и не существовало. Но я же помнила — помнила их запах, помнила, как срезала кончики ножом, как выбирала, в какую вазу поставить.
В субботу приехала свекровь, Вера Николаевна. Как всегда без предупреждения, с контейнерами еды и материнской озабоченностью.
— Костенька, я тебе борща наварила, и котлет, — она прошла на кухню, начала раскладывать контейнеры. — А ты, Марина, что-то бледная. Плохо спишь?
— Нормально сплю, — ответила я, помогая убирать еду в холодильник. — Вера Николаевна, вы случайно не видели мой букет? Тюльпаны, которые здесь стояли?
Она удивленно подняла брови:
— Какой букет, милая? Я вчера заходила, когда вас не было дома — ключ же у меня есть — так никаких цветов не видела.
— Но они были! Я их в четверг поставила!
— Марина, — она посмотрела на меня с сочувствием, — может, тебе показалось? Ты много работаешь, устаешь. Константин говорил, что ты часто забываешь вещи в последнее время.
— Я не забывала! Я точно их ставила!
— Ну конечно, конечно, — она погладила меня по плечу тем жестом, каким гладят расстроенного ребенка. — Просто отдохни больше, да?
Я стояла, чувствуя, как внутри нарастает странное ощущение. Неужели я действительно что-то путаю? Может, вообще не ставила эти цветы? Но нет, я же помню!
Через неделю пропала моя кофта. Любимая серая кофта, в которой я ходила дома. Я искала её везде — в шкафу, в стирке, на балконе. Нигде.
— Костя, ты не видел мою серую кофту?
— Какую серую?
— Ту, что с карманами. Я в ней постоянно хожу.
Он задумался:
— Мам, ты видела Маринину кофту?
Вера Николаевна, которая опять была у нас в гостях, отрицательно покачала головой:
— Нет, Костенька. А какая кофта?
Я описала. Она нахмурилась:
— Странно, что ты про неё говоришь. Эту кофту ты же сама выбросила на прошлой неделе. Я видела её в мусорном баке на площадке, когда мусор выносила. Ты сама сказала, что она тебе надоела.
— Я не выбрасывала! — возразила я. — И я не говорила, что она мне надоела!
— Мариночка, — свекровь вздохнула, — ну что ты. Я своими ушами слышала. Ты стояла у мусоропровода и говорила по телефону с подругой, сказала: "Надоела эта кофта, выбрасываю". Я как раз мимо проходила.
— Но я не... — я почувствовала, как голова начинает кружиться. — Я не говорила этого. Вы ошиблись.
— Милая, может, ты забыла? — она посмотрела на Костю с выразительной тревогой. — У молодых сейчас столько стресса, память страдает.
Костя обнял меня:
— Мар, может, правда забыла? Ты же жаловалась, что устаешь на работе.
Я молчала. В голове крутились мысли, спутанные и тревожные. Неужели я действительно забываю вещи? Теряю память?
Следующим исчезло моё кольцо. Не обручальное — моё старое кольцо с гранатом, память о бабушке. Я всегда снимала его на ночь и клала на прикроватную тумбочку, в специальную шкатулку.
Утром шкатулка была на месте. Кольца в ней не было.
Я обыскала всю спальню. Заглянула под кровать, в щели, перерыла тумбочку. Ничего.
— Костя, кольцо пропало, — я почти плакала. — Бабушкино кольцо!
Он помог мне искать. Мы перевернули всю спальню. Нигде.
— Может, ты его сняла где-то в другом месте? — предположил он. — В ванной?
— Нет, я всегда кладу его в шкатулку!
На следующий день Вера Николаевна позвонила:
— Мариночка, я нашла какое-то кольцо под диваном, когда пылесосила у вас. С красным камнем. Это твоё?
Облегчение и радость сменились недоумением:
— Как оно под диваном оказалось? Я же его в спальне снимаю!
— Не знаю, милая. Но лежало именно там. Может, ты сама положила и забыла?
— Я не клала его под диван! — я почти кричала. — Зачем бы я стала класть кольцо под диван?!
— Мариша, успокойся, — Костя погладил меня по спине. — Главное, что кольцо нашлось. Не так важно, как оно туда попало.
— Важно! — я не могла остановиться. — Потому что я не клала его туда! Кто-то перекладывает мои вещи!
Они переглянулись. В этом взгляде я прочла беспокойство. И что-то еще. Будто они думали, что со мной что-то не так.
Через несколько дней случилось с солью.
Я готовила ужин. Добавила соль в суп, попробовала — нормально. Пошла в комнату, чтобы переодеться перед тем, как накрывать на стол. Вернулась минут через десять.
Попробовала суп — пересоленный до невозможности. Настолько, что есть было нельзя.
— Кость, кто-то солил суп, пока меня не было!
— Мар, я был в душе. Мама в коридоре разговаривала по телефону.
— Но суп был нормально посолен! А теперь его есть невозможно!
Вера Николаевна вышла из коридора:
— Что случилось?
— Кто-то пересолил суп!
Она подошла, попробовала:
— Мариночка, да он совершенно нормальный. Может, чуть солоноват, но в пределах разумного.
— Что?! — я попробовала сама. Суп был нормальным. Чуть солоноватым, но не тем несъедобным рассолом, что был минуту назад. — Но он же был пересолен! Я только что пробовала!
— Милая, — свекровь посмотрела на меня с откровенной тревогой, — может, тебе к врачу? У тебя вкусовые ощущения меняются, память подводит. Это может быть что-то серьезное.
— Со мной всё нормально! — я почувствовала, как подступают слезы. — Просто... я не понимаю, что происходит!
Ночью я лежала без сна. Цветы. Кофта. Кольцо. Суп. Мелкие вещи, которые я вроде бы забываю, путаю, делаю не так. Но я же помню! Помню точно, что букет стоял в вазе, что кофту не выбрасывала, что кольцо клала в шкатулку, что суп был пересолен.
Или не помню?
Может, действительно что-то со мной не так? Может, я теряю память, теряю связь с реальностью?
Эта мысль пугала больше всего остального.
На следующей неделе случилось с подарком.
День рождения Веры Николаевны. Мы с Костей долго выбирали подарок, остановились на красивом кашемировом платке — дорогом, изящном. Свекровь любила такие вещи.
Я упаковала подарок сама, написала открытку. Мы приехали к ней в гости, за столом я протянула коробку:
— С днем рождения, Вера Николаевна!
Она открыла коробку, достала платок. Лицо её стало каменным:
— Это что?
— Подарок, — я растерялась. — Вам не нравится?
— Марина, — она медленно сложила платок обратно, — я же говорила тебе на прошлой неделе, что у меня уже есть такой. Точно такой же, только синего цвета. И ты сказала: "Ясно, тогда подумаю о другом подарке".
Я онемела:
— Мы не разговаривали об этом! Я не знала, что у вас есть такой платок!
— Мариночка, мы с тобой говорили в среду. Ты заходила, мы пили чай. Я показывала тебе свой платок и рассказывала, как его мне племянница подарила. Ты внимательно смотрела и сказала, что запомнила, чтобы не дарить такой же.
Костя положил руку мне на плечо:
— Мар, ты точно не помнишь этого разговора?
— Нет! — голос мой сорвался. — Я в среду вообще у вашей мамы не была! Я работала до вечера!
— Мариша, — мягко сказал муж, — в среду ты уходила с работы пораньше. Помнишь, говорила, что у тебя встреча. Возможно, заходила к маме и забыла?
Я пыталась вспомнить среду. Действительно, я уходила с работы в три. Куда я поехала? Домой? Или... я не могла вспомнить четко.
— Я не помню, — прошептала я. — Не помню, где я была.
Вера Николаевна встала, обняла меня:
— Милая моя, тебе нужна помощь. Серьезно. Такие провалы в памяти — это не нормально. Может, к неврологу сходишь?
Я сидела, и слезы текли по щекам. Я действительно начинала верить, что с моей головой что-то не так. Что я схожу с ума.
Вечером того дня я сидела на балконе, куря сигарету за сигаретой, хотя бросила курить два года назад. Костя вышел, сел рядом:
— Мар, ты правда не помнишь разговор с мамой?
— Нет. Не помню. Может, я правда забыла? Может, мне к врачу?
Он обнял меня:
— Давай сходим. Для успокоения. Проверим, всё ли в порядке.
На следующий день я записалась к неврологу. Прошла обследование, сдала анализы, сделала МРТ мозга. Всё оказалось в норме.
— Никаких органических нарушений нет, — объяснил врач. — Но вы говорите о проблемах с памятью, о странных ощущениях? Возможно, это психологическое. Рекомендую консультацию психотерапевта.
Я записалась к психотерапевту — Елене Валерьевне, женщине лет пятидесяти с внимательным взглядом и спокойным голосом.
Первый сеанс я просто рыдала, рассказывая обо всем — о пропавших вещах, о забытых разговорах, о том, что боюсь сойти с ума.
— Расскажите подробнее, — попросила она. — С самого начала. Когда это началось?
Я рассказала. О цветах, о кофте, о кольце, о супе, о подарке. Она слушала, делая пометки.
— Марина, скажите, кто еще был в вашей квартире в эти моменты, когда происходили странности?
Я задумалась:
— Ну... в основном муж. И свекровь. Она часто приезжает, у неё есть ключи.
— То есть ваша свекровь имеет доступ к вашей квартире в любое время?
— Да. Костя дал ей ключи, когда мы переехали. Сказал, что так удобнее — она может заходить, когда нас нет, принести еду, прибраться.
— И она часто пользуется этой возможностью?
— Да, почти каждый день заходит. Иногда когда мы дома, иногда когда на работе.
Елена Валерьевна положила ручку:
— Марина, я хочу вас кое о чем спросить. Вы знаете, что такое газлайтинг?
— Нет, — покачала я головой.
— Это форма психологического насилия, при которой человека заставляют сомневаться в собственном восприятии реальности. Манипулятор делает небольшие вещи — перекладывает предметы, отрицает очевидное, искажает факты — а затем убеждает жертву, что та всё придумала, забыла, неправильно поняла. Цель — сломать уверенность жертвы в себе, заставить её зависеть от мнения манипулятора.
Я молчала, переваривая услышанное.
— Вы думаете, что... что кто-то специально это делает? Манипулирует мной?
— Я думаю, что это возможность, которую стоит рассмотреть. Все эти странности случаются, когда рядом ваша свекровь или когда у неё есть доступ к вашим вещам. Она всегда первая, кто находит "пропавшие" предметы или кто "помнит" то, что якобы вы забыли.
Холодок пробежал по спине. Я вспомнила все случаи. Цветы исчезли, когда Вера Николаевна заходила "когда нас не было дома". Кофта, которую она "видела в мусорке". Кольцо, которое она "нашла под диваном". Суп, который после её присутствия на кухне вдруг стал нормальным на вкус. Разговор о подарке, который якобы был, но которого я не помню.
— Но зачем? — прошептала я. — Зачем она это делает?
— Причины могут быть разными. Контроль. Желание выглядеть заботливой на фоне вашей "несостоятельности". Попытка испортить ваши отношения с сыном. Или просто получение удовольствия от власти над вами. Люди, склонные к манипуляциям, не всегда действуют логично с нашей точки зрения.
Я уехала с сеанса в смятении. С одной стороны, облегчение — я не схожу с ума. С другой — ужас. Неужели Вера Николаевна специально всё это подстраивает? Неужели она настолько... жестока?
Елена Валерьевна дала мне задание: вести дневник. Записывать каждый день, что произошло, что я делала, с кем общалась. И фиксировать любые странности.
Я завела тетрадь. Стала записывать всё подробно.
"Понедельник. Утром положила документы в верхний ящик стола. Вечером Вера Николаевна заходила, пока я была на кухне. После её ухода документы оказались в нижнем ящике. Когда я спросила, она сказала, что я сама их туда положила и забыла".
"Среда. Купила новый крем для лица, поставила в ванной. Вечером крем исчез. На следующий день Вера Николаевна принесла его, сказала, что я оставила у неё в гостях. Но я у неё не была!"
"Пятница. Готовила салат для гостей. Пробовала — всё нормально. Пошла одеваться. Вернулась — салат горький, будто добавили что-то. Вера Николаевна (она пришла пораньше) попробовала, сказала, что салат прекрасный, мне просто кажется".
Записи накапливались. Через две недели я принесла тетрадь Елене Валерьевне.
Она прочла, и лицо её стало жёстким:
— Марина, это классический, учебный случай газлайтинга. Причём достаточно жестокий. Ваша свекровь методично разрушает вашу уверенность в себе. Вопрос — что вы будете с этим делать?
— Поговорю с мужем, — решила я. — Покажу ему записи.
Вечером я показала тетрадь Косте. Он читал, хмурясь всё сильнее:
— Мар, ну это... это выглядит как паранойя. Мама не может всё это специально делать!
— Но посмотри на факты! Каждый раз, когда что-то странное случается, твоя мама либо рядом, либо незадолго до этого была в квартире!
— Она часто у нас бывает, конечно, совпадения будут, — он закрыл тетрадь. — Мар, я думаю, психотерапевт вбила тебе в голову эту идею. Мама тебя любит, заботится о нас. Зачем ей тебя мучить?
— Не знаю зачем! Но она это делает!
Мы поссорились. Впервые за годы брака — серьёзно, с криком и слезами. Костя не мог поверить, что его мать способна на такое. Я не могла молчать о том, что вижу.
— Может, тебе сменить психотерапевта? — предложил он напоследок. — Этот явно настраивает тебя против моей семьи.
Я ничего не ответила. Просто ушла в спальню и заперла дверь.
На следующем сеансе я рассказала Елене Валерьевне о реакции мужа.
— Это типично, — кивнула она. — Манипуляторы часто выбирают жертв, близкие которых им верят безоговорочно. Ваш муж вырос с этой женщиной, для него она — любящая мать. Он не может даже допустить мысль, что она способна на такое.
— Что мне делать?
— Два пути. Первый — собрать неопровержимые доказательства. Поставить скрытую камеру, зафиксировать её действия. Второй — установить жёсткие границы, забрать у неё ключи, прекратить её свободный доступ к вашей жизни. Оба пути потребуют противостояния.
Я выбрала первый путь. Купила небольшую камеру, установила в гостиной так, чтобы было видно прихожую и часть кухни. Не сказала ни Косте, ни свекрови.
Ждала.
Через три дня Вера Николаевна пришла, когда мы были на работе. Я смотрела запись вечером, и руки дрожали.
На видео было всё.
Свекровь входит в квартиру. Идёт в спальню. Достаёт из шкафа мою новую блузку — ту, что я только вчера купила и повесила. Уносит её с собой в сумке.
Потом идёт на кухню. Открывает холодильник, достаёт контейнер с остатками моего вчерашнего ужина. Открывает, высыпает туда щепотку чего-то из маленького пакетика. Закрывает, ставит обратно.
Затем проходит в ванную. Берёт мой шампунь, выливает половину в раковину.
Всё это она делает спокойно, методично. На лице — выражение почти удовольствия.
Перед уходом она останавливается посреди гостиной, оглядывает квартиру. И улыбается. Холодно, торжествующе.
Я остановила запись. Сидела, глядя в экран, и чувствовала... даже не знаю что. Смесь ярости, облегчения, ужаса.
Я не схожу с ума. Это не моя память. Это она. Всё время была она.
Костя пришёл домой поздно. Я молча включила ему видео.
Он смотрел. Бледнел. Когда запись закончилась, долго молчал.
— Это... — он не мог подобрать слов. — Это действительно она?
— Да.
— Но почему? Зачем?
— Не знаю. Спроси у неё сам.
Он позвонил матери. Через полчаса она была у нас. Уверенная, с высоко поднятой головой. До тех пор, пока не увидела наши лица.
— Мам, садись, — голос Кости был странно спокойным. — Нам нужно поговорить.
Он включил запись. Вера Николаевна смотрела. Лицо её не менялось.
Когда видео закончилось, она откинулась на спинку дивана:
— Ну и что? Это моя квартира тоже. Я помогала вам с первоначальным взносом, я имею право...
— Право портить еду? Красть вещи? Заставлять Марину думать, что она сходит с ума?
Она посмотрела на меня с откровенной ненавистью:
— Она недостойна тебя. Я с самого начала это видела. Слабая, глупая, неспособная даже дом толком содержать. Я хотела, чтобы ты это увидел. Чтобы понял, какая она на самом деле.
— Заставляя её сомневаться в собственном рассудке? — голос Кости повысился. — Ты понимаешь, что делала? Ты разрушала человека!
— Я спасала тебя от ошибки! — она встала. — Ты мой сын! Ты заслуживаешь лучшего, чем эта... эта...
— Всё, — Костя тоже встал. — Отдай ключи.
— Что?
— Ключи от нашей квартиры. Отдай. Сейчас.
— Костенька, ты не можешь...
— Могу. И буду. Ключи. Немедленно.
Она смотрела на него, и впервые я увидела в её глазах растерянность. Неуверенность. Она привыкла контролировать его. А сейчас контроль ускользал.
Медленно достала из сумки связку ключей, отделила наши, бросила на стол:
— Пожалеешь. Когда она тебя бросит или разорит — пожалеешь. А я не приму обратно.
— Не надо, — сказал Костя. — Не приходи больше без приглашения. Не звони каждый день. Мы сами свяжемся, когда будем готовы.
Она схватила сумку, метнула в меня последний полный яда взгляд и вышла, хлопнув дверью.
Костя опустился на диван, закрыл лицо руками. Плечи его вздрагивали. Я подсела, обняла. Мы сидели так долго, не говоря ни слова.
Следующие месяцы были сложными. Костя переживал предательство матери. Я восстанавливалась от психологической травмы — месяцы газлайтинга оставили глубокий след. Продолжала ходить к Елене Валерьевне, училась заново доверять себе, своей памяти, своему восприятию.
— Это нормально, что я до сих пор боюсь? — спрашивала я на сеансах. — До сих пор перепроверяю каждую мелочь, боюсь, что забыла или перепутала?
— Абсолютно нормально, — успокаивала психотерапевт. — Газлайтинг — это травма. Восстановление требует времени. Но вы уже на правильном пути. Главное — вы видите, что произошло. Понимаете, что были жертвой манипуляций. Это огромный шаг.
Вера Николаевна пыталась вернуться в нашу жизнь. Звонила Косте, плакала в трубку, просила прощения. Говорила, что "не думала, что это так серьезно", что "просто хотела защитить сына", что "готова измениться".
Костя несколько раз встречался с ней. В кафе, на нейтральной территории. Возвращался подавленным:
— Она не понимает. Или не хочет понять. Говорит, что поступила правильно, просто методы выбрала "немного неудачные". Что я неблагодарный, отвернулся от матери из-за "какой-то женщины".
— Ты жалеешь, что поверил мне?
— Нет, — он обнял меня крепко. — Ни на секунду. Просто тяжело принять, что человек, которого ты любил всю жизнь, оказался... таким. Способным на такую жестокость.
Прошёл год. Мы переехали в новую квартиру — нашу, купленную без помощи родителей. Костя созванивается с матерью раз в месяц, не больше. Встречи — только если я согласна, только в общественных местах.
Вера Николаевна ведёт себя подчёркнуто вежливо на этих редких встречах. Но я вижу в её глазах — она не раскаивается. Она просто ждёт. Ждёт момента, когда сможет вернуть контроль.
Этого момента не будет. Я научилась доверять себе. Знаю, что моя память работает нормально. Знаю, что я не схожу с ума. И знаю, как распознать манипуляции.
Иногда я думаю о других женщинах, которые, возможно, сейчас переживают то же самое. Сомневаются в себе, в своей памяти, в своём рассудке. Думают, что сходят с ума. А на самом деле — жертвы чьих-то манипуляций.
И хочется кричать им: "Доверяйте себе! Если что-то кажется странным — это странно. Если вы чувствуете, что вас заставляют сомневаться — значит, вас заставляют сомневаться. Это не вы. Это они".