С.В.Чернов, Белорусско-Российский университет, г. Могилев, Белоруссия
Данная статья посвящена рассмотрению и критике способов создания и распространения белорусским журналистом Вадимом Деружинским псевдонаучных концепций истории славянских языков.
Опубликована в журнале "Русский язык за рубежом" (2022 год, №S1, с.51-56).
Несколько лет назад вышла в свет статья известного в Белоруссии журналиста и писателя, творца «исторических сенсаций» Вадима Деружинского (подписавшего ее одним из своих псевдонимов «Вадим Ростов») «Нерусский русский язык», в которой автор развивает концепцию «неславянскости» русского языка. При этом с источниками, которые используются для обоснования этой концепции, В. Деружинский обходится весьма вольно. Одним из таких источников является статья доктора филологических наук, профессора Игоря Степановича Улуханова «Разговорная речь Древней Руси», опубликованная в 1972 году в журнале «Русская речь».
Первому упоминанию статьи И.С. Улуханова в статье В. Деружинского предшествует следующий эпизод:
«Напомню, что Россия стала называться «Россией» впервые официально только при Петре I, который считал прежнее название – Московия – темным и мракобесным. (…) До этого польские и чешские лингвисты и создатели славянских грамматик четко разграничивали русский язык (украинский) и московитский, а сам этот московитский язык не причисляли к семье славянских языков. Ибо язык Московии был скуден на славянскую лексику» [4].
Именно для обоснования тезиса о том, что русский язык (который он называет московитским или «языком Московии») не являлся и не является славянским по своему составу, В. Деружинский впервые ссылается на работу И.С. Улуханова:
«Как пишет российский лингвист И.С. Улуханов в работе «Разговорная речь Древней Руси» («Русская речь», №5, 1972), круг славянизмов, регулярно повторявшихся в живой речи народа Московии, расширялся очень медленно. Записи живой устной речи, произведенные иностранцами в Московии в XVI-XVII веках, включают только некоторые славянизмы на фоне основной массы местной финской и тюркской лексики. В «Парижском словаре московитов» (1586) среди ВСЕГО СЛОВАРЯ (выделено автором – С.Ч.) народа московитов находим, как пишет И.С. Улуханов, лишь слова «владыка» и «злат». В дневнике-словаре англичанина Ричарда Джемса (1618-1619) их уже больше – целых 16 слов («благо», «блажить», «бранить», «воскресенье», «воскреснуть», «враг», «время», «ладья», «немощь», «пещера», «помощь», «праздникъ», «прапоръ», «разробление», «сладкий», «храмъ»). В книге «Грамматика языка московитов» немецкого ученого и путешественника В. Лудольфа (1696) – их уже 41 (причем, некоторые с огромным финским «оканьем» в приставках – типа «розсуждать»). Остальная устная лексика московитов в этих разговорниках – финская и тюркская» [4].
Как видим, цитата подается в свободной форме, без выделения кавычками цитируемых эпизодов, но все же по ее построению можно легко сделать вывод, что это сам И.С. Улуханов говорит о «финской и тюркской» лексике, имеющейся помимо славянизмов в «живой речи народа Московии». Тем интереснее сравнить то, что пишет В. Деружинский, с тем, что в действительности есть в статье И.С. Улуханова:
«Круг славянизмов, регулярно повторявшихся в живой речи, расширялся очень медленно. Записи живой устной речи, произведенные иностранцами в XVI-XVII веках, включают опять-таки наиболее привычные славянизмы. В «Парижском словаре московитов» (1586) находим лишь слова "владыка" и "злат", в дневнике-словаре англичанина Ричарда Джемса (1618-1619): благо, блажить, бранить, воскресенье, воскреснуть, враг, время, ладья, немощь, пещера, помощь, праздникъ, прапоръ, разробление (sic), сладкий, храмъ; в диалогах, записанных немецким ученым и путешественником В. Лудольфом (1696): аще (в цитате из священного писания), благословить, благочестие, браниться, власть, воскресение, возлюбить, возмочь, вознестись, воспитать, время, глава, древо, здравствуй, младенецъ, напраздно, облакъ, отвержетъся, понравитися, похранить, праздникъ, праздность, пребывать, предавать, прежде, премудрость, проклажаться [прохлаждаться], разбоиникъ, разуменъ, розсуждать [с «оканьем» в приставке], сладокъ, сласти, смиренномудрие, согласовать, сотворить, среда, средний, странна [страна], товарищь, умрети, хранить» [6, с.132]. На этом абзац завершается.
Прежде всего отметим, что никакие Московия или московиты в этом эпизоде не встречаются. Конечно, можно предположить, что В. Деружинский вставил в этот эпизод «народ Московии», ориентируясь на общий контекст, но это предположение отпадает, если ознакомиться с дальнейшим содержанием статьи И.С. Улуханова, а именно, с эпизодом, в котором речь идет о славянизмах в речи высших слоев киевского (!) общества:
«Славянизмы попадали прежде всего в речь тех людей, которые получили «книжное» образование. Речь священника или князя, очевидно, отличалась в этом отношении от речи представителя городских низов, а речь последнего в свою очередь от речи крестьянина. Исследования показали, что в речи высших слоев киевского общества было больше славянизмов, нежели в речи низших слоев» [6, с. 132].
Значит, не только в Москве, но и в Киеве в речи образованного человека из высших слоев встречались «славянизмы». И как же это согласовать со следующей информацией из рассматриваемой статьи В. Деружинского: сообщив читателям, что «туземцы Московии», а именно – «мордва Рязани, Москвы, Тулы, Костромы, Вятки, Мурома и прочих финских земель» по причине отсутствия своего местного славянского языка изучали славянский язык «через религию, которая опиралась на болгарские тексты», в силу чего «нынешний русский язык» имеет «небольшое славянское содержание», автор пишет:
«А вот в Беларуси и Украине ситуация была иной: тут местное население (наполовину балтское в Беларуси и наполовину сарматское в Украине) все-таки имело народные славянские говоры, которые и не позволили внедряться болгарской лексике из православных книг, подменяя свою исконную местную славянскую лексику» [4].
Т.е. язык населения земель будущей Украины, согласно логике В. Деружинского, являясь в своей основе славянским, не нуждался в то время в заимствованиях из «болгарской лексики». И вдруг мы читаем у И.С. Улуханова о «славянизмах» в языке киевлян. Откуда же там взялись «славянизмы», причем такие, которые отличали речь высшего киевского общества от речи низших слоев Киевской земли? Согласно той же логике В. Деружинского, такая ситуация сложилась в заявленной «Московии» – немногочисленная славянская верхушка и финноязычные массы в нижней части социальной иерархии. Но, как видно, то же самое было как минимум и в киевском обществе. Отсюда вопрос: если в речи «финно-тюркских московитов» кроме нескольких «славянизмов» все остальное, как пишет В. Деружинский, лексика «финская и тюркская», то какая же лексика, кроме «славянизмов», у киевских славян? Неужели тоже финно-тюркская? Может быть, сарматская, раз уж они, как он отметил, наполовину сарматы? Так ведь нет – читаем ниже у В. Деружинского:
«Опять обращаю внимание: этой проблемы никогда не было у белорусов, поляков, чехов, болгар, украинцев, сербов и остальных славян – где язык селян органично становится языком страны и народа. Это чисто российская уникальная проблема – как сочетать финский язык селян со славянским языком государства (например, в Беларуси это нелепо: спорить о возможном «засилии славянизмов в письменной речи», подразумевая, как в России, засилие болгарской лексики, когда сама белорусская лексика является такой же совершенно славянской лексикой и такими же славянизмами – то есть нет самого предмета для такого спора, ибо славянизмы болгарского языка никак не могут «испортить» и без того основанный только на славянизмах белорусский язык – маслом масло не испортишь)» [4]
Как видим, В. Деружинский говорит о ряде языков, в которых «язык селян», т.е. низов общества, стал «языком страны и народа», и в этом ряду фигурирует и язык украинцев. А пример белорусского языка из этого же ряда показывает, что данные языки (и украинский в том числе) считаются автором основанными только на «славянизмах», т.е. лексика их все-таки славянская. Но если так, тогда зачем И.С. Улуханов говорит о «славянизмах» в киевских говорах, если эти говоры и были славянскими, т.е. основанными, как пишет В. Деружинский, на «славянизмах» (в его понимании этого термина – на славянских словах как таковых)? Можно понять сочетание «немногочисленные славянизмы, т.е., славянские слова, в финско-тюркском по составу языке». Но как понять сочетание «немногочисленные славянизмы (т.е. славянские слова) в славянском по составу языке»? Ответ прост: г-н В. Деружинский, должно быть, не ознакомился со статьей И.С. Улуханова целиком, оттого и не знает, что ученый писал о славянизмах не только в «московитском», но и в «киевском» языке. Либо ознакомился, но решил проигнорировать «неудобную» информацию, не вписывающуюся в его концепцию, по известному принципу недобросовестного исследователя «если моя теория противоречит фактам – то тем хуже для фактов»…
Обращает также на себя внимание желание В. Деружинского выглядеть этаким знатоком словаря Лудольфа – речь идет о взятом в скобки эпизоде, помещенном после упоминания о сорок одном славянском слове в лудольфовой «Грамматике»: «причем, некоторые с огромным финским «оканьем» в приставках – типа «розсуждать». Тем самым автор, очевидно, стремится создать впечатление, что среди «славянизмов» из словаря Лудольфа немало таких «окающих» слов, с напрашивающимся выводом – вот, мол, какое влияние «финское оканье» оказало даже на славянские слова. Но если ознакомиться с перечнем этих слов, цитируемом И.С. Улухановым (их в этом эпизоде ровно сорок одно – т.е. нет сомнений, что именно об этом списке идет речь у В. Деружинского), то можно видеть, что там такое слово только одно и есть – «розсуждать», да и то, как видно из цитаты И.С. Улуханова, самим же ученым и выделено как содержащее «оканье» в приставке.
О чем же пишет В. Деружинский? Как видно, ни о чем. Захотелось, как товарищу Бывалову из известного фильма, «усилить тезис о чуткости руководства». При том, что, скорее всего, всю информацию о «Грамматике» Лудольфа он из работ И.С. Улуханова и почерпнул.
Не менее показательно и то, как В. Деружинский перевирает название книги Лудольфа – «Грамматика языка Московитов», в то время как в оригинале на латыни это звучит как «Grammatica russica» [1, титульный лист], т.е. «Русская грамматика», или, если угодно, «Грамматика русского языка», но никак не «языка Московитов». С другой стороны, этот выпад В. Деружинского говорит о том, что он прекрасно понимает, что под словом «russica» у Лудольфа подразумевается именно тот язык, на котором говорили в то время жители Московского государства, а не, скажем, язык московской верхушки, который мог называться русским и являться по своему составу славянским, тогда как, согласно логике В. Деружинского, подданные Москвы были русифицированными финно-уграми и говорили на «московитском», по составу своему финно-тюркском языке с немногочисленной примесью «славянизмов», т.е. славянских слов. Да, именно это является стержнем всей концепции В. Деружинского – утверждение, что профессор И.С. Улуханов под «славянизмами» понимал не что иное, как славянские слова вообще, т.е. слова, заимствованные из языков славянской группы. Вот тут и уместно задать вопрос: так что же на самом деле понимает И.С. Улуханов под «славянизмами»? Рассмотрим следующие эпизоды из его работы:
«Чрезвычайно важно и интересно, однако, поставить вопрос о том влиянии, которое оказали на повседневную устную речь старославянский и церковнославянский языки. Употреблялись ли славянизмы в речи древнерусского человека, и если да, то какие?» [6, с.130]; «Читая книги на церковнославянском языке, слушая богослужение, образованный русский человек не мог не усваивать некоторых славянизмов» [6, с.130].
Совершенно очевидно, что под славянизмами автор понимает здесь не славянские слова вообще, а исключительно слова, попавшие в речь древнерусского человека из церковнославянского и старославянского языков. Становится понятно, о каких «славянизмах» в киевских говорах говорит И.С. Улуханов – он говорит о заимствованных из церковной литературы старославянских и церковнославянских словах. Соответственно, о таких же заимствованиях идет речь и при анализе славянизмов в русском языке жителей Московской Руси, а отнюдь не о некоей незначительной славянской составляющей «московитского» языка, помимо которой, соответственно, всё в этом языке должно быть неславянским, в версии В. Деружинского – «финским и тюркским»…
Так все-таки – выходит, что В.Деружинский не прочитал статью полностью, удовлетворившись надерганными кем-то цитатами, или он просто сознательно лжет?
Но если здесь можно еще предполагать доверчивость В. Деружинского, тем более, что он и сам пишет о «славянизмах» как о заимствованиях из церковнославянского (в его интерпретации – «церковноболгарского») языка, правда, сводя это к такому контексту: вот, мол, именно из этого языка заимствовались славянские слова, потому как больше неоткуда, и т.д., то при рассмотрении завершения данного эпизода – «Остальная устная лексика московитов в этих разговорниках – финская и тюркская» – всё выглядит совершенно однозначно. Поскольку нигде в статье И.С. Улуханова нет никаких упоминаний про какую-либо «финскую и тюркскую» лексику «московитов», но при этом есть конкретное указание на славянизмы в речи киевлян, то вариант всего один: «финскую и тюркскую лексику» помимо «немногих славянизмов» приписал здесь «языку московитов» сам В. Деружинский, и сделал он это без всякой связи со статьей И.С. Улуханова…
Полагаю, не лишне будет остановиться и на «огромном финском оканье», на котором делает акцент В. Деружинский. По этому поводу есть интересные слова у известного историка дореволюционной России профессора В.О. Ключевского. Рассказывая в своем «Курсе русской истории» о финском влиянии на «пришлую русь», Василий Осипович пишет:
«То же влияние, кажется, было небезучастно и в изменении древнерусского говора. В говоре древней Киевской Руси заметны три особенности: 1) она говорила на о, окала; 2) звуки ц и ч мешались, замещали друг друга; 3) в сочетании гласных и согласных соблюдалась известная фонетическая гармония…» [3, с. 300].
Таким образом, на первое место в отличительных особенностях говора древней Киевской (!) Руси профессор В.О. Ключевский поставил… оканье. И ниже:
«Если вы теперь со средней Волги, например от Самары, проведёте по Великоросии несколько изогнутую диагональную черту на северо-запад так, чтобы Москва, Тверь, Вышний Волочок и Псков остались немного левее, а Корчева и Порхов правее, вы разделите всю Великороссию на две полосы, северо-восточную и юго-западную: в первой характерный звук говора есть о, во второй – а, т.е. звуки о и е без ударения переходят в а и я (втарой, сямой). Владимирцы, нижегородцы, ярославцы, костромичи, новгородцы окают, говорят из глубины гортани и при этом строят губы кувшином, по выражению русского диалектолога и лексикографа Даля. Рязанцы, калужане, смольняне, тамбовцы, орловцы, частью москвичи и тверичи акают, раскрывают рот настежь, за что владимирцы и ярославцы зовут их «полоротыми». Усиливаясь постепенно на запад от Москвы, акающий говор переходит в белорусское наречие, которое совсем не терпит о» [3, с. 300-301].
Таким образом, выходит, что оканье – признак славянской Киевской Руси, а отнюдь не финского Залесья. В продолжение этой темы можно привести выдержку из статьи доктора филологических наук, профессора В.К. Журавлева «Влияние было взаимным» (1972 г.):
«Так, финно-угорским влиянием некоторые лингвисты объясняют такие явления русского языка и его диалектов, как аканье, неразличение а и о в безударном положении: сом – сам = сАма. Некоторую параллель этому явлению находят в мордовском языке. Часто финно-угорским влиянием объясняют цоканье, неразличение ц и ч, известное некоторым русским народным говорам: «цырни спицецку, доцка, да запали пецку». Существуют попытки так же объяснить происхождение противопоставления твердых и мягких согласных в русском языке. Пытаются объяснить этим же способом переход е → о, особенно в безударном положении: несу – нёс, а по говорам и н'осу – н'ос» [2, с. 126].
Получается, в своей статье, посвященной взаимовлиянию русского и финно-угорских языков на территории будущей Московской Руси, профессор В.К. Журавлев к финским признакам речи относит… аканье! Не оканье, а именно аканье. И, как мы видели выше, той же точки зрения придерживался и В.О. Ключевский, поскольку он относил оканье не к финским, а к типично славянским приметам, характерным для говора Киевской Руси. Так что же В. Деружинский с его «огромным финским оканьем»? Вопросы, вопросы, вопросы… Интересно, что в статьях В. Деружинского можно найти ссылки на работы и В.О. Ключевского, и В.К. Журавлева, только вот подобные места там либо обходятся стороной, либо подаются под таким же «соусом», как и приведенные здесь выдержки из статьи профессора И.С. Улуханова.
Следующая ссылка на статью И.С. Улуханова у В. Деружинского также касается «Грамматики» Лудольфа:
«И.С. Улуханов пишет, что, говоря о существовании у московитов двух языков – славянского (церковного болгарского) и своего московитского, В. Лудольф сообщал в «Грамматике языка московитов»: «Чем более ученым кто-нибудь хочет казаться, тем больше примешивает он славянских выражений к своей речи или в своих писаниях, хотя некоторые и посмеиваются над теми, кто злоупотребляет славянским языком в обычной речи» [4].
Тот же эпизод в работе И.С. Улуханова:
«Говоря о существовании у русских двух языков – «славянского» (церковнославянского) и русского, В. Лудольф сообщал в «Русской грамматике»: «Чем более ученым кто-нибудь хочет казаться, тем больше примешивает он славянских выражений к своей речи или в своих писаниях, хотя некоторые и посмеиваются над теми, кто злоупотребляет славянским языком в обычной речи» [6, с.133].
Итак, помимо уже отмеченного ранее искажения заголовка труда В. Лудольфа, между этими цитатами есть небольшая, но существенная разница: у В. Деружинского (со ссылкой на И.С. Улуханова) – «славянского (церковного болгарского) и своего московитского», а у самого Улуханова – «"славянского" (церковнославянского) и русского». Отчего же В. Деружинский фактически приписывает И.С. Улуханову свои представления о языке? Отчего он не передает, ссылаясь на автора, то, что реально выразил этот автор? Ответ напрашивается сам собой: вновь захотелось «усилить тезис о чуткости руководства»…
Как мы видим, в данном эпизоде В. Деружинский пишет о славянском языке, который являлся «церковным болгарским», помимо которого был еще «московитский», а И.С. Улуханов – о «славянском» (именно так – в кавычках), который являлся церковнославянским, и о втором – русском. Если бы В. Деружинский привел эту цитату так, как она есть на самом деле, ему пришлось бы объяснять читателю, что под русским на самом деле понимался московитский, который вовсе и не русский, потому как русский – это тот, который украинский, но украинский он сейчас, а тогда он был русский, но не тот, русский, который сейчас русский, потому что тот, который сейчас русский, он тогда был московитским, а русским был тот, который украинский, а церковнославянский – это тот, который на самом деле болгарский, и так далее, и тому подобное. Так зачем утруждаться? Вот так В. Деружинский, видно, и рассудил – и приписал все сразу статье И.С. Улуханова, потому что думал, наверное, так – кто ее, эту статью, будет читать в оригинале…
Можно было бы попенять В. Деружинскому за несдержанность и вольное обращение с источником, однако, дело не только в этом – у приведенной в статье цитаты И.С. Улуханова есть весьма интересное продолжение:
«Сам Лудольф дал примеры рассуждений на религиозные темы, довольно богатых славянизмами, но имеющих и разговорные элементы. Надо полагать, что в XVII веке можно было слышать такие монологи: «Спаситель скажетъ: аще кто хощетъ по мнѣ ити да отвержетъ ся себе. Что то, отвержетъ ся себе? Отложить плотские похоти и мирскую любовь, и только попечися о богоугодномъ житии, си речъ: что бы мы по примеру Спасителя нашево всегда жили, въ смиренномудрии, въ любви, и въ чистотѣ» (...).
(следует отметить, что в оригинале И.С. Улуханова в предложении «Что то, отвержетъ ся себе» вместо «себе» поставлено «тебе», это явная опечатка, как показала сверка данного предложения с оригиналом Лудольфа [1, с.73])
Перед нами разъяснение «своими словами» евангельской заповеди. Естественно, что такая тема не могла быть выражена без элементов церковнославянского языка: аще, хощетъ, отвержеть ся, богоугодный, житие, смиренномудрие. И однако мы имеем дело здесь, по-видимому, с реальной живой «церковно-бытовой» речью, а не с церковно-славянским языком. Об этом говорит и сравнительно простой синтаксис высказывания, и элементы живой речи: сказати, чтобы, нашево» [6, с.133-134].
Итак, согласно В. Деружинскому, все славянские слова из грамматики Лудольфа И.С. Улуханов привел выше, и их всего сорок одно. Какие же встречаются здесь, в приведенном тексте? Их выделил в тексте сам ученый: аще, хощетъ, отвержеть ся, богоугодный, житие, смиренномудрие (кстати, в списке из 41 слова нет слов «хощет», «житие» и «богоугодный», из чего можно заключить, что на самом деле «славянизмов» в тексте Лудольфа куда больше, чем сорок один, а вышеприведенный список не был исчерпывающим). Прочие слова, стало быть, не являются церковнославянскими (церковно-болгарскими, в терминологии В. Деружинского) или, если угодно, славянизмами, следовательно, согласно утверждению того же В. Деружинского, они – финские и тюркские. Но так ли это? Действительно ли все прочие слова этого текста – а именно: «Спаситель», «кто», «мнѣ», «ити», «себе», «что», «тебе», «отложить», «плотские», «похоти», «мирскую», «любовь», «только», «попечися», «си речъ», «мы», «примеру», «всегда», «жили», «чистотѣ», а также выделенные самим Улухановым как элементы живой речи «сказати», «чтобы» и «нашево» – имеют тюркское или финское происхождение? Не скажу за все, но, согласно этимологическим словарям А.В. Семенова [5] и М. Фасмера [7], славянское происхождение имеют, по крайней мере, следующие слова:
«Спаситель» – спас, «спаситель, Христос», церковное, древнерусское, старославянское «съпасъ» [7, т.III, с.732];
«Кто» – древнерусское, старославянское «къто», праславянское «kъ-to» [7, т.II, с.393];
«Мне» – древнерусское «мънѣ», старославянское «мьнѣ», праславянское «mьně» [7, т.II, с.632];
«Ити» – иду, идти, древнерусское «иду», «ити», старославянское «идѫ», «ити», праславянское «jьdǫ», «iti», откуда русское «идти» под влиянием «иду» [7, т.II, с.117-118];
«Себе» – древнерусское «собѣ», старославянское «сєбѣ» [7, т.III, с.586];
«Что» – древнерусское и старославянское «чьто», из праславянского «čь» в соединении с «to» [7, т.IV, с.374];
«Тебе» – древнерусское «тобѣ», старославянское «тєбѣ» [7, т.IV, с.34];
«Плотский» – плоть, древнерусское «плъть» – «кожа, цвет кожи», старославянское «плъть» [7, т.III, с.286];
«Мирской» – мир, это слово «является славянским по происхождению, в русском языке встречается с XI в.» [5];
«Любовь» – древнерусское «любы», слово образовано из общеславянского ljub и имеет тот же корень, что и глагол «любить» [5];
«Только» – древнерусское «толико», старославянское «тѳликъ» [7, т.IV, с.74];
«Си речь» – сиречь, «то есть», древнерусское и старославянское «си рѣчь» [7, т.III, с.627];
«Мы» – старославянское «мы» [7, т.III, с.23];
«Всегда» – древнерусское и старославянское «вьсєгда» [7, т.I, с.362];
«Жили» – жить, старославянское «жити», указано, что слово это общеславянское и в древнерусском языке – с XI в., причем специально уточняется: «Не является иностранным заимствованием, в язык пришло из старославянского и довольно быстро стало общеупотребительным» [5];
«Чистота» – чистый, которое, в свою очередь – древнерусское, старославянское – чистъ, чистый, общеславянское – cistъ; «слово появилось в языке XI в., получило широкое распространение в XIII–XIV вв.» [5].
«Сказати» – казать, -кажу, старославянское «казати», «кажѫ» [7, т.II, с.159];
«Нашево» – наш, старославянское «нашь», праславянское «našь» из индоевропейского «nŏs-», расширенного с помощью «-ḭos» [7, т.III, с.51].
Прочие слова в словарях Семенова и Фасмера не обнаружены. Тем не менее уже тех слов, происхождение которых удалось выяснить, довольно, чтобы дать нам понять, что не вся остальная лексика книги Лудольфа (а следовательно, и Парижского словаря московитов, и словаря Джемса), помимо «славянизмов», является «финской и тюркской» – значительно бóльшая, чем сорок одно (и уж тем более два или шестнадцать), часть слов русского («московитского», если угодно) языка в те времена являлась по происхождению славянской, причем не только заимствованной из книжного старославянского или болгарского, но и применявшейся с самого начала письменной культуры на Руси.
Полагаю, всего этого более чем достаточно, чтобы констатировать – теория В. Деружинского, мягко говоря, несостоятельна.
В заключение следует отметить, что случай с «историком» и «филологом» В. Деружинским и его «сочинениями» в настоящее время далеко не единичный. На всем постсоветском пространстве немало таких «писателей», которые с самым серьезным видом рассуждают на исторические и лингвистические темы, зачастую мало что в них понимая, но при этом преследуя совершенно конкретную цель – представить Россию и ее историческое прошлое в максимально неприглядном виде. И для этого используются любые средства. Как это ни печально, среди читателей, далеких от серьезной науки, их идеи имеют определенную, а подчас и немалую популярность. При этом профессиональные ученые иногда словно не замечают этого, рассуждая так: зачем, мол, на них обращать внимание, поскольку это не наука, а беллетристика. Но я полагаю, что деятельность этих лжеученых должна оставаться под пристальным вниманием ученых настоящих, и на каждый псевдонаучный выпад господ деружинских настоящие ученые должны давать достойный научно обоснованный ответ.
Литература.
1. Ludolfi H.W. Grammatica Russica [Электронный ресурс]. Oxonii, 1696. URL: https://books.google.ru/books?id=PftJAAAAcAAJ&newbks=1&newbks_redir=0&printsec=frontcover&dq=inauthor:%22Heinrich+Wilhelm+LUDOLF%22&hl=ru&redir_esc=y#v=onepage&q&f=false (дата обращения: 04.09.2022)
2. Журавлев В.К. Влияние было взаимным // Русская речь, 1972, №2.
3. Ключевский В.О. Сочинения в 9 томах. Т. 1. М., «Мысль», 1987.
4. Ростов В. Нерусский русский язык: сайт «Iнстытут беларускай гiсторыi i культуры». [Электронный ресурс]. 2012. Дата обновления: 09.08.2012. URL: http://inbelhist.org/nerusskij-russkij-yazyk (дата обращения: 04.09.2022).
5. Семёнов А.В. Этимологический словарь русского языка [Электронный ресурс]. Москва, «ЮНВЕС», 2003. URL: https://lexicography.online/etymology/semyonov (дата обращения: 04.09.2022).
6. Улуханов И.С. Разговорная речь Древней Руси // Русская речь, 1972, №5.
7. Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. В 4-х т. М., «Прогресс», 1986.