О Вите Ганже и его романтических подвигах слагали легенды. Идеально сидевшая на нём форма пилота, его сокрушительное обаяние не оставляли равнодушной ни одну девушку, на которую он обращал внимание.
Читайте рассказ «Воздушный стрелок» из сборника «Сын греха» Бориса Майнаева о романтике большой высоты и множественных совпадениях.
Я познакомился с Витькой Ганжа случайно. Нет, сначала я встретил его жену.
Это была лекция о международном положении, которую меня попросили прочитать среднему медперсоналу Свердловского района. Весна пришла в город, и зал, наполненный до отказа, выглядел так, будто в нём проходил кастинг девушек для модельного бизнеса. Я даже представить себе не мог, что столько прелестных медсестёр и фельдшериц трудится только в одном районе моего города.
Соответственно погоде большая часть моих слушательниц была в лёгких платьях, блузках или сарафанах, но и среди этого цветника выделялась девушка в первом ряду, сидевшая прямо напротив меня. Она была почти одета или, наоборот, не до конца обнажена. Легчайшие одежды, ничего не скрывая, лишь подчёркивали сверкающую белизну кожи её шеи и рук, точёную форму ног, высокую крепкую грудь и ослепительные полушария плеч. Она сидела, утонув в кресле, и от этого я, когда взглядом проходил по рядам, каждый раз натыкался на вызывающе открытые бёдра. Похоже, девчонка шалила или насмехалась надо мной.
Один раз мне удалось поймать её взгляд. В огромных серых глазищах сверкали звёзды такой величины, что я даже подумал о ведьме из сказок.
«Ну, — решил я про себя, — ты от меня не уйдёшь!»
Зал был очень внимателен и пластичен, и я не заметил, как пролетели два часа лекции. Ещё не смолкли аплодисменты, а я уже спрыгнул со сцены и направился к шалунье с первого ряда. Она грациозно поднялась и, сделав короткий шажок в проход, встретила меня лёгкой усмешкой.
— Совсем недавно, — сказал я, уверенный в своих способностях и знании женщин, — вас сожгли бы на площади только из-за цвета и лучистости ваших глаз.
— Так вы жалеете, что инквизиция потеряла власть, — ответила она, уже открыто потешаясь надо мной, — а с ней настоящие мужчины исчезли или обмельчали до предела?
— Напротив, я готов устроить вам аутодафе в Италии, на площади Цветов.
— Ваше умение говорить я уже оценила, — в её голосе зазвучал мой приговор. Тонкая рука с длинными пальцами, увенчанными алыми ноготками, поднялась и, чуть не дотянувшись до моей щеки, опустилась. — Лена Ганжа, всего остального не говорю, потому что уверена в ваших способностях. Вопрос только в желании.
Она обошла меня так, что я заметил это лишь через миг, обнаружив девушку идущей к двери. Сзади шалунья была просто ослепительно хороша.
«Нет, — сказал я себе, — надо сейчас же идти к организатору лекции и выяснить всё об этой обольстительнице. Но, с другой стороны, знать много — скучно, поэтому оставим поиск девушки до пятницы».
На следующий день мы вылетели с моим замом Толиком Огородниковым в командировку. Бесконечные лекции, сменяемые посиделками с местным начальством и преодолением горного бездорожья, — всё было утомительно и на некоторое время отодвинуло мои задумки. Только к пятнице, завершив цикл поездок по местным сёлам и предприятиям, мы собрались лететь домой.
Как ни странно, рассмотрев моё грозное удостоверение, старший кассир ответила, что билетов на ближайшие три дня нет. Так же отреагировал и главный диспетчер. Все мои попытки вразумить его с кивками в сторону правительственных постановлений натыкались лишь на один ответ: «Самолётов нет, завтра ожидается непогода, и все хотят лететь». Он даже не предлагал снять кого-нибудь с рейса, что иногда делали его коллеги, увидев мои документы.
— Оставь его. — Огородников отвёл меня в сторону. — Пойду, гляну на экипаж, может, знакомого найду. Если сегодня не улетим, застрянем тут до второго пришествия. — Он кивнул в сторону гор. — Смотри, тучи закрывают перевал. Тут это бывает надолго.
Он ушёл. Крохотный аэровокзал, больше напоминавший сельский дом, переделанный под общественные нужды, вызывал во мне отвращение. Я вышел наружу. Бесконечная голубизна озера, опрокинутая в громадную чашу, которую обрамляли сверкающие под солнцем горные вершины, вселяла трепет. Солнце стояло в зените, и было больно смотреть на мириады его отблесков, игравших в пятнашки с барашками волн. Запад, куда нам надо было лететь, медленно темнел, и от этого необратимого, как казалось, движения небо дышало чем-то угрожающим. Но я вдруг успокоился.
«Вызову машину, — решил я, — вернёмся в гостиницу и продолжим наш тур, совместив приятное с полезным».
— Шеф, — Толик прервал мои тяжкие размышления, — идём, карета, то бишь ковёр-самолёт, подана. Там командиром экипажа мой старый приятель Седой. Он когда-то начинал у меня вторым, он теперь не только посадит нас на королевские места, но и быстро, без пыли доставит до дома. Только надо сходить в ресторан, прихватим бутылочку коньяку для оживления полёта и воспоминаний.
До того как прийти к нам, Огородников летал в столичном авиаотряде командиром корабля, но как-то попался с запахом спиртного начальству, проверявшему резерв лётного состава, и был отправлен на пенсию. Свой срок Толик вылетал и в тридцать семь лет получал приличную по обычным меркам пенсию, но сидеть дома не мог. Так этот рослый, добродушный увалень и оказался в моей группе. Лектором он был средним, но слушательницы, очарованные шириной его плеч и ростом, млели, и я часто брал его с собой в поездки по республике. Кроме того, он хороший человек, и находиться с ним часами в одной машине было приятно.
Крохотная чистая комнатка, которая гордо именовалась «рестораном», пустовала. На трёх столиках тосковали яркие искусственные цветы. Они выглядели нелепо и жалко по сравнению с огромным голубым небом и бездонной синевой озера, глядевшими в оба окна. Женщина неопределённого возраста в цветастом открытом платье и белом с кружевами переднике понимающе взглянула на нас и потянулась к бутылке водки, стоявшей в стеклянной витрине. Я отрицательно покачал головой. Она подняла бровь:
— Нам бутылочку коньяка, — Толик поспешил ей на помощь.
— И пару-тройку бутербродов, — добавил я, но мой зам возразил:
— Тут лёту ровно сорок пять минут, мы обойдёмся одним лимоном, а водичкой нас бортпроводницы напоят.
Я пожал плечами. Ему было видней.
Едва мы вышли из ресторана, как наткнулись на высокую, стройную стюардессу. Сначала она улыбнулась Толику, потом обратила внимание на меня.
— Командир просил меня проводить вас на борт нашего корабля, — голос девушки был чист, а серые глаза лучились добротой.
— И как называется ваша бригантина? — пошутил я. — И надёжен ли парус?
— Каравелла, — девушка чуть усмехнулась. — Вы чуточку ошиблись с классом корабля. Наш Ан-24 сработан на совесть и уже загрузился, только вас и ждём.
Она кивнула в сторону лётного поля, и мы двинулись за ней. Её движения были отточены, пластичны. Трап уже был пуст, но нас ждала вторая бортпроводница. Остроглазая, похожая на школьницу девушка заученно улыбнулась и представилась:
— Катя.
Салон самолёта окатил нас волной запахов. Было жарко, и пассажиры обильно потели. Наша провожатая усадила нас на задние сиденья и снова улыбнулась:
— Чуть позже я принесу вам минералки, а пока могу только разделить ваши страдания. Прохлада придёт, когда мы поднимемся в воздух.
Когда девушка отошла, я вопросительно посмотрел на своего зама. Он пожал плечами.
— Ты же видишь — она меня знает, хотя я её не помню. Да оно и понятно: в отряде столько девиц, что всех и не упомнишь. Но если ты хочешь, то и сам можешь попробовать познакомиться с ней поближе. Большая часть наших стюардесс — свободные женщины, и если чего захотят, то разрешения ни у кого спрашивать не станут. Но в полёте, — скуластое лицо Огородникова вдруг расплылось в широкой улыбке, — совратить чужую женщину может только один человек — Витя Ганжа. Он летал у меня вторым пилотом на Москву, и в каждом рейсе находилась красавица, которая не могла ему отказать. У него просто сокрушительное обаяние, укладывающее на спину любые крепости.
Я усмехнулся:
— Очередные лётные байки?
— Клянусь, — Толик стал серьёзным, — сам был свидетелем его побед. Мы даже придумали Ганже кличку: Воздушный стрелок.
Моторы самолёта с натужным рёвом вытянули нас на взлётную полосу.
— Пристегните ремни, — стюардесса склонилась ко мне, обдав тяжёлым ароматом духов.
— С Катей мы уже знакомы, а как вас зовут?
— Наташа. — В её голосе прозвучало что-то, заставившее и Толика всем телом повернуться к проходу.
Девушка отошла, а мой зам склонился ко мне и громко прошептал:
— Начальник, дерзай. Похоже, что у тебя в этом гарнизоне уже нашёлся сочувствующий.
— С чего ты взял? Не замечал за тобой способности читать или внушать мысли.
— А я думал, что ты хорошо разбираешься в женщинах…
Самолёт вырулил на место старта, напрягся и, разбежавшись, прыгнул в небо. Я привычно откинулся на спинку кресла и задремал.
Из освежающего сна меня вырвало странное дребезжание. Почти в тот же миг я почувствовал сильную дрожь за спиной. Задняя переборка самолёта билась в истерике, заставляя так вибрировать спинку моего сиденья, что тряска передавалась всему телу.
— Толик?! — я повернулся к Огородникову и замер, увидев его сосредоточенный взгляд. Мой зам, не отрываясь, смотрел в иллюминатор. Очерченная белым пластиком бездонная синева исчезла, сменившись на тревожно чернеющую густую тучу. В следующую секунду я понял, что не смена цвета неба заворожила моего товарища, а остановившаяся лопасть двигателя.
— Правый мотор вырубился, — ответил Огородников на мой немой вопрос. — Мы уже минут десять идём на одном двигателе.
Я невольно выглянул в салон. Катя, стремительно стуча каблучками, пробежала вперёд. Дверца пилотской кабины открылась и беззвучно проглотила девушку. Наташа сидела в кресле, отделённая от меня узким проходом. Её синий форменный китель туго обтягивал ремень безопасности, а на лице застыла отрешённость. Юбка была оттянута краем брезентовой ленты вверх, высоко обнажив правое бедро, но девушка, похоже, этого даже не замечала.
— Я вспомнил её, — вдруг проговорил Толик. — Её муж сейчас летит у Седого вторым пилотом, и в этот момент Катя хочет быть рядом с ним.
Последние слова дышали чем-то похожим на безысходность.
— Толик?!
— Палка стоит, — он говорил, размышляя вслух, — это ещё полбеды, но мы, как ошалелый бык, прём прямо в грозу и не видим этого! Что там с Седым?!
Пот согрел мой лоб.
— А вернуться?
Огородников взглянул на часы.
— Теперь всё равно.
Я снова выглянул в салон, и в этот раз мне показалось, что я вижу перед собой не живых людей, а манекены. Никто из пассажиров не шевелился и, как мне казалось, не дышал. Стюардесса ничем не отличалась от всех остальных. Холод пробежал по моей груди, и дрожь тела почти погасила скачку корпуса самолёта.
— Где там наш коньяк? — едва сдерживая волнение, спросил я. — Самое время выпить. Пилотам купим на месте. Слава богу, в аэрофлотском ресторане всегда есть армянский коньяк.
Мой зам почему-то вздохнул, посмотрел в оконце и только затем потянулся к своему портфелю.
Самолёт стал рывками проваливаться вниз, потом так же, задыхаясь и вздрагивая всем телом, поднялся. Резкий удар чуть не ослепил меня, и только через миг я понял, что это был разряд молнии.
— Толик?! — мне показалось, что я прошептал, но Огородников повернулся ко мне и закричал, предварительно выругавшись:
— У него или локатор сдох, или вообще всё вырубилось! Седой идёт прямо в центр грозы. Эта прелесть километров на пять не дотянулась до нас, но следующая может и достать.
Толик перегнулся через мои колени и позвал по имени стюардессу, но она не отреагировала. Тяжёлая ладонь моего зама хлопнула меня по колену:
— Спроси у неё стаканы и нож для лимона, не грызть же его по очереди.
Этот стремительный переход от мата и крика к посуде и закуске некоторым образом взбодрил меня, и я понял, что снова могу дышать. Самолёт скакал, как машина по колдобинам, но продолжал полёт, и я наклонился через проход к девушке:
— Наташа, дайте нам пару стаканов и нож для лимона.
Она, похоже, не слышала меня и на повторный вопрос тоже не отреагировала. Тогда я осторожно тронул стюардессу за колено. Девушка не шевельнулась. Высоко открытое белое бедро выделялось из полумрака салона как нечто нереальное, и я положил ладонь на прелестную возвышенность. Холод кожи и внутренняя дрожь выстудили мою руку, но Наташа и в этот раз не открыла глаз и не повернулась в мою сторону. Тогда я просто похлопал её по бедру. Девичья головка медленно оторвалась от подголовника и повернулась ко мне. Место серых глубоких глаз занимали два чёрных провала. Мне показалось, что в них не жил даже страх — это было что-то окаменевшее, неживое.
— Стаканы?..
Она кивнула в сторону отсека, отделённого занавеской, и снова, закрыв глаза, откинулась в кресло.
Я встал и чуть не упал из-за того, что пол в салоне вдруг резко ушёл из-под ног. Держась рукой за изголовье двух кресел, я медленно втиснулся в отсек стюардесс. Под правой ладонью оказался поручень, в который я тут же вцепился.
Пластиковая посуда была в верхнем шкафчике. Нож лежал рядом. Как я порезал лимон, объяснить не могу, но ухитрился не только разделать цитрус, но и, не растеряв ничего, вернуться на своё место.
Огородников протянул мне руку, и я понял, что он уже попробовал коньяк. Толик, не мелочась, наполнил нашу посуду, но я, прежде чем выпить, вопросительно посмотрел на своего товарища и кивнул в сторону стюардессы.
— Нет, — ответил он, — ты можешь сейчас делать с ней, что хочешь, она этого даже не поймёт, как и не сможет ничего проглотить.
Мы молча, но не спеша пили спиртное, и что это был армянский коньяк, я понял только после второй порции. Самолёт трясся и скакал, пытаясь уклониться от последнего поцелуя судьбы, а мы просто пили спиртное и сосали дольки лимона. Это не было ни храбростью, ни бравадой — скорее всего, сработала привычка на людях держать себя в руках. Хотя могло быть и то, что мы, каждый сам по себе, таким образом прятали головы в песок и пытались сделать вид, что ничего особенного не происходит. До сих пор, вспоминая тот случай, я тешу себя одним — мы не бились в истерике и не молились от страха, выпрашивая у Создателя пару лишних дней жизни.
Вдруг вокруг посветлело.
— Всё, — в этот раз голос Толика звучал бодрее, — похоже, что мы вышли из грозы. И что это я так перепугался и перестал соображать? Седой не мог ни уклониться, ни уйти на другой горизонт: тут же горы, и одна дорога через перевал!
Кто-то тронул меня за плечо. Я резко обернулся. Это была Наташа.
— Как вы? — её голос едва пробился сквозь дребезжанье переборок. Девичьи глаза снова были серыми, чистыми и безразличными. Она говорила со мной, но смотрела сквозь.
— Живы, — ответил я. — Коньяку глоток хотите?
— Мне нельзя, я на работе, — ответила девушка и, держась за спинки кресел, медленно пошла по салону.
Она наклонялась к пассажирам и, как мне показалось, по самолёту шла весна, оживлявшая землю, которая заледенела за зиму от стужи и страха. В лицо неожиданно ударил солнечный луч, и мы врезались в голубое небо. Это было так стремительно и ошеломляюще, что я невольно вскрикнул, и ответом мне было громкое «Ура!» всего салона. Гроза исчезла за спиной, как сорванный ураганом плащ.
— Слава богу, — проговорил, вздыхая, Огородников, — шоссейная дорога тут прямая, и можно спокойно приземлиться.
Я невольно взглянул в иллюминатор и увидел по-прежнему неподвижный винт. От снова охватившего меня волнения я протянул руку к бутылке и встряхнул её.
— И коньяк кончился.
Огородников внимательно осмотрел оживающий салон и усмехнулся:
— В аэропорту всегда есть «Арарат». Нам бы только сесть нормально.
Приземлились мы нормально, в одно касание. Когда открылась дверь пилотской кабины, я увидел невысокого крепыша с грубым, словно рубленным топором лицом. Его лобастую голову венчала непокорная грива седых волос. Следом вышли ещё два пилота и стюардесса Катя с сильно заплаканным лицом. Седой прошёл мимо нас, приветственно кивнув. Мы двинулись следом за экипажем.
Яркое солнце стояло в зените. Зелёная трава, густо покрывавшая всё пространство вокруг бетонной полосы, была такой яркой, что резало глаза. От небольшого домика, упиравшегося островерхой башенкой в небо, в нашу сторону стремительно шли два пилота.
— Видишь, — кивнул Толик в сторону аэропорта, почему-то оказавшегося в стороне, — он посадил самолёт на запаску. Похоже, что и сам не верил в свою удачу. А вот теперь Седому придётся за всё отвечать, но сначала — друзьям. Первый, — мой зам указал на приближающихся пилотов, — Виктор Ганжа, мой бывший ученик. Он сейчас шеф-пилот отряда. А второй — Костик Неклюев, он руководит всем этим бардаком. И главным вопросом будет: «Почему не остался там, а полез в грозу?»
Я удивлённо поднял брови.
— Горы, там же погода меняется раз по сто в час?
— Он не мог не знать о том, что над перевалом собирается гроза.
— Но его выпустили с аэродрома?!
— Всё равно было ещё время вернуться.
Первым к Седому подошёл тот, кого Толик представил Виктором. Он широко взмахнул руками и обнял пилота:
— Жив, чертяка! Долетел!
Второй, Неклюев, сначала выругался, потом спросил:
— А какого хрена ты пёрся в эту грозу, как слепой бык?
— Так локатор сдох раньше движка, а мы сразу и не заметили.
На лице Седого появилась смущённая улыбка, и он развёл руками.
— Всё равно мог вернуться, время ещё было, — упорствовал Неклюев.
Ганжа вдруг расхохотался и сказал:
— Так он сидеть в той дыре не хотел, домой, засранец, спешил! Прав я?
Пилот молчал. Я оглянулся и увидел вереницу пассажиров, медленно бредущих в сторону здания аэровокзала, больше половины из них были дети. Только сейчас я понял, что могло произойти и из-за чего.
— Ладно, — сказал Неклюев, — что-нибудь придумаем. ЧП никому не нужно.
Толик, тронув меня за рукав, шагнул в сторону группы пилотов. Виктор — я только теперь обратил внимание на его богатую шевелюру, свитую из иссиня-чёрных локонов, чуть тронутых изморосью седины, точёный нос, резко очерченные яркие губы и жгучие чёрным огнём глаза — повернулся и радостно вскрикнул:
— Толик, ты что тут делаешь?! Только не говори, что летел с этим самоубийцей на его дырявом корыте!
Огородников улыбнулся и кивнул в мою сторону.
— Знакомьтесь, мой шеф.
Я представился. Ганжа с интересом посмотрел на меня и, шагнув ближе, протянул руку. Тогда я понял, что он выше меня на целую голову. Его товарищ тоже ответил на моё рукопожатие, но было видно, что это лишь дань приличию.
— Ну, — Толик шагнул в сторону, — до встречи. Тут у вас и без нас дел выше крыши.
Ботанический жилой массив вырос на берегу реки, символически делившей город на две — старую и новую — части. Я иногда гулял здесь, потому что деревьев, цветов и кустов тут было больше, чем кирпича, бетона и асфальта. Не знаю почему — может, из-за лености местной власти, — но дома в Ботаническом утопали в зелени. В этом месте сохранились удивительные, как будто сказочные игровые площадки для детей и чистенькие, как-то по-домашнему уютные скверики, где почти не было ни пустых бутылок из-под пива, ни орущих молодёжных компаний. Здесь можно было помечтать с девушкой и полюбоваться луной.
Толик вёл меня по тенистой дорожке в гости к Виктору Ганже и жмурился, как сытый кот.
— Он прекрасно поёт и играет на гитаре. — Толик готовил меня к встрече со своим давним товарищем. — Знает бесконечное множество анекдотов и весёлых историй. Да он и сам удивительная личность. Цыганёнком убежал из табора и прибился к лётной воинской части. Лет до двенадцати жил там на правах то ли сына полка, то ли воспитанника. Потом они отдали его в Суворовское училище. Витька окончил знаменитую «Качу», всего-то за несколько лет дослужился до капитана, командира эскадрильи, и угодил под сокращение состава. Я был шеф-пилотом, когда его заставили оставить армию. Ему повезло, что у нас одно место было свободным. Я тогда командовал экипажем на Ил-18. Мы летали в Москву…
Голос моего зама дрогнул, а по лицу пробежала тень. Он болезненно воспринимал какие-либо воспоминания о своей лётной карьере, да и слово «пенсионер» было для него ударом ниже пояса. Последнее я понимал: не мог тридцатисемилетний здоровяк сидеть дома, лишившись любимой работы.
Мы подошли к угловому дому и поднялись на второй этаж. Толик утопил кнопку дверного звонка и отошёл в сторону. Из-за тонкой двери послышался лёгкий стук каблучков, и я замер с застрявшим в зубах приветствием. Передо мной стояла та самая девушка, с которой я познакомился на лекции для медперсонала детских учреждений. В этот раз она была в полупрозрачном халатике, только подчёркивавшем прелесть бесконечных, летящих линий, сотканных в девичье тело.
— Вы?! — Свет веселья взорвал глубину её глаз, заставив моё сердце остановиться от смешанного чувства удивления и возмущения. — Мы лекцию не заказывали.
— Над кем это ты тут издеваешься? — Из-за девичьей спины высунулся Ганжа. — А Толик где?
Я оглянулся и увидел Огородникова, выходившего из-за угла лестничного проёма.
— Сговорились?! — Я почти разозлился.
— Я знаю это дьявольское создание, — в голосе моего зама звучало извинение, — и решил сразу ввести тебя в курс дела.
Хозяин квартиры расхохотался:
— Проходите и не обращайте внимания на моё сокровище. Она любит пошутить. Или... — Виктор оглядел меня. — Вы уже знакомы?
Я автоматически кивнул.
— Лена?! — теперь удивился и он.
Девушка широко распахнула глаза, изображая невинность.
— А что я? Я ничего плохого не сделала. Спасла твоего нового товарища от клешней Катьки Красновой…
Хозяин дома потянул меня за руку, вводя в квартиру. Следом вошёл Толик, а хозяйка закрыла дверь, продолжая говорить:
— Он увидел ляжки и титьки наших девиц и возбудился. — Жар ударил в мои щёки. — Вот наши девчонки и разыграли, кто первым прямо с лекции ведёт его в кровать. Если бы кто другой, — её голос зазвенел сдерживаемым смехом, — но Катьке отдавать такого парня я не могла.
— И что?! — Виктор вдруг резко остановился на пороге кухни и всем телом повернулся к жене.
Она потупила взор и, замерев, опустила руки по швам, прижав ладошки к бёдрам.
— Зар-р-р-эжу, — голос хозяина зарокотал, а карий глаз подморгнул мне. — Нет, обменяю на горячего коня.
— Не казни сразу, мой господин, позволь только курицу из духовки достать, а там делай, что хочешь…
Толик мгновенно присоединился к весело хохочущим хозяевам, я рассмеялся последним.
Кухня была такой крохотной, что накрытый закусками стол оказался задвинутым между газовой плитой и холодильником. Огородникова, как самого громадного, усадили в торце. Я пролез мимо плиты, шкафчика для посуды и устроился на крохотной табуретке у окна. Виктор оказался напротив меня, а его жена села рядом со мной, заставив меня прижаться к батарее отопления.
— А кто там был Катькой? — спросил я, поддерживая тему разговора.
Хозяйка медленно прикрыла дверцу духовки, проверив перед этим готовность главного блюда, и повернулась ко мне. При этом полы её и без того полупрозрачного халата распались, обнажив ослепившие меня бёдра. Мне стало так жарко, что в горле пересохло.
Толик выставил на стол наши запасы, и две бутылки коньяка образовали с той, что уже стояла, треугольник.
— Ну, — сказал Ганжа, — начнём предполётную подготовку.
Я начал её со стакана холодной минералки, пытаясь не только погасить жар в груди, но и заставить себя не смотреть на низко открытую грудь хозяйки, похоже продолжавшей издеваться надо мной. Её обнажённые бёдра, прижатые к моим ногам, жгли, а вырез халата слепил. Временами, несмотря на бесконечные шутки и наш весёлый смех, уже болью отдававшийся в мускулах моего лица, я был готов выскочить из-за стола.
— Ленка, — неожиданно Виктор потянулся к нам и накрыл ладонью руку жены, — иди, переоденься, извела гостя, он уже не знает, куда глаза прятать.
Хозяйка расхохоталась, но встала и вышла из кухни.
— Ты извини её, — Ганжа в очередной раз наполнил наши рюмки, — она беременна и шалит без меры.
Я согласно кивнул. Лена вернулась за стол в белой футболке и просторных полотняных брючках, оставивших обнажёнными только икры её точёных ног.
Время бежало от нашего смеха. Из-за стола компания поднялась далеко за полночь. Мы с Толиком шли по городу и продолжали вспоминать анекдоты и шутки Ганжи, всё ещё звучавшие в наших ушах, и смеяться над ними. С тех пор мы дружили, иногда встречаясь то в парках, то в ресторанах, то в наших домах. Новорождённого Ганжу обмывали чуть ли не всем авиаотрядом, в котором хватило места и нам с Толиком. И, как всегда, искромётной душой компаний был Виктор…
Я летел в Москву на семинар. Была весна, и аэропорт купался в ласке возрождающейся природы. Казалось, что и высокое голубое небо обрело лёгкую зеленоватую окраску, перешедшую на него с проклюнувшейся листвы пирамидальных тополей и персиковых деревьев. Лёгкий, приветливый ветер разгладил морщины на лицах многих пассажиров, и вокруг меня вдруг не стало ни пожилых, ни старых — все были молоды и прекрасны. И от этого хотелось петь и смеяться. Неожиданно в ласковый шёпот природы вплёлся какой-то посторонний звук. Это было похоже на то, как рассвет пробирается по верхушкам деревьев и шелестит в высокой траве. Я оглянулся и увидел, что все вокруг смотрят в одном направлении. Оттуда в нашу сторону шла пара молодых людей.
Оба высокие, стройные, были одеты в просторные белые одежды. Она — в лёгкую блузку и короткую юбку, в его брюки была заправлена голубоватая шёлковая рубашка. Юноша и девушка походили на двух белых лебедей, случайно попавших в стаю взъерошенных, беспорядочно прыгающих воробьёв. Сначала я выделил её стройные, удивительно правильной формы ноги, забранные в тончайшую паутинку серых чулок. Те лишь чуть подчёркивали форму ног, выделяя тонкие лодыжки и круглые колени, на которые хотелось смотреть и смотреть. Потом я увидел огромные зелёные глаза и тонкую летучую улыбку, вытекавшую из них и исчезавшую на пухлых капризных губах. Парень был широкоплеч и мускулист, но в меру, делавшую его фигуру привлекательной, как античная статуя. Юноша не шёл, а перетекал из шага в шаг, ничего не замечая вокруг. Он жил в своей спутнице, утонув в ней настолько, насколько было возможно, чтобы не исчезнуть совсем. Девушка тоже любила своего спутника, но как-то бережно, чуть отстранённо, словно касаясь чего-то обжигающего и немного пугающего. Пружинистой, лёгкой походкой пара подошла к выходу на лётное поле, и я понял, что они летят со мной.
«Наверное, — почему-то с сожалением подумал я, — москвичи возвращаются домой».
Показалось, что какое-то ослепительное белое облако окутало юношу и девушку, и моим глазам стало так больно, что я отвернулся от них.
Объявили посадку. Я, почти не глядя по сторонам, медленно шёл среди пассажиров к автобусу, на котором мы должны были подъехать к самолёту, как вдруг на меня сбоку пахнуло расцветающим жасмином. Это была она, та девушка, и она шла к самолёту одна. Я невольно оглянулся и увидел её парня, он стоял у кованого забора, теперь отделившего нас от тех, кто не смог расстаться с этой весной. Она улетала от него в небо, а он оставался на земле.
«А что, — неожиданно обрадовался я, — может, мне удастся познакомиться поближе, а там — чем чёрт не шутит, когда самолёт в небе?!»
Через миг я увидел её глаза, теперь походившие на грозовые тучи, и устыдился, подивившись своей мелкой мужской сущности.
«Нет, — решил я, — глядя на это светлое существо, нельзя даже думать о чём-то приземлённом».
Она шла немного впереди, и я не уставал любоваться плавной походкой девушки и дивными линиями её уже женского тела. Погладив взглядом нежную подколенную ложбинку и сильные, пружинящие в движении икры ног, я в очередной раз подивился щедрости природы.
Девушка поднялась в салон машины, и провожать её взглядом дальше я посчитал неприличным. У трапа самолёта я дождался, пока поднимутся все пассажиры, и вошёл последним. Симпатичная стюардесса указала мне направление к моему месту, и я чуть не онемел. Рядом со мной кресло занимала та самая девушка, которой любовался.
— Разрешите? — спросил, склонившись в её сторону.
Она молча кивнула.
— Может быть, — я не терял надежды услышать её голос, — вы хотите сесть на моё место у иллюминатора?
Девушка, даже не взглянув, отрицательно покачала головой и сдвинула в сторону свои дивные колени, чтобы пропустить меня. Тончайшая паутинка серого нейлона подвесила эти шары в воздухе, сделав их ещё привлекательнее.
Я сел в своё кресло и уставился в иллюминатор. До Москвы было около пяти часов лёту, и у меня ещё было время на знакомство. По трапу поднимался экипаж, и я обрадовался — первым шёл Виктор Ганжа.
«Как хорошо складывается день, — подумал я, — с его шутками и моим коньяком, да и ещё в пилотской кабине — это будет прекрасно».
Они шли по проходу. Витя на ходу поправил что-то в шкафчике над нашими креслами, и я не решился здороваться с ним первым. Сейчас он был не просто моим приятелем, а командовал экипажем лайнера, несущего в своём салоне больше ста человек.
Самолёт начал разгон, и я откинулся на спинку кресла. Моя соседка продолжала сидеть, держа спину так, словно она была на параде, а не в авиалайнере. Только глаза — она немного их прикрыла, дав мне тем самым осторожно рассмотреть своё лицо, — указывали на её волнение. Крохотное ушко женщины было розовым, как и чистая гладкая кожа щеки.
Овал подбородка чуть опустился, и я подумал, что девушка немного боится взлёта. Золотистые волосы соседки были аккуратно уложены, хотя и коротко стрижены. Это было странным, но мне показалось, что я вижу, как невидимый мастер укладывает и скрепляет лаком её причёску.
Подбородок девушки дрогнул, и я, перестав сквозь ресницы рассматривать незнакомку, отвернулся к иллюминатору. Мы уже летели, и я решил не тратить напрасно время на бессмысленные попытки знакомства и достал английский детектив. Сюжет романа был так умно и стремительно закручен, что я забыл о времени и сне. И тут моя соседка отчего-то напряглась. Словно гитарная струна натянулась и, коснувшись моего плеча, погасила энергию вибрации. Я поднял взгляд. По проходу в нашу сторону шёл Ганжа. Высокий, широкоплечий, в синем, удивительно ладно сидящем на нём форменном кителе, Витя был неотразим. Огромные карие глаза, с некоторой бесовщиной в их бездонной глубине, завораживали. Блестящие чёрные локоны, чуть прорежённые сединой, указывали на какие-то страдания и тайну.
«Да, — размышлял я, — экзальтированные особы перед таким молодцем не устоят».
Тонкая рука моей соседки взлетела, и женские пальцы пролетели по её безукоризненной причёске.
«Вот и всё, — подумал я, невольно вздыхая, — она уже шагнула ему навстречу».
Оглядев нас, но не выделяя меня, Витя поздоровался. Я кивнул, моя попутчица вздёрнула подбородок и негромко ответила.
— Я командир этой пиратской фелуки, — щёлкнув каблуками и чуть склонив голову, чётко проговорил мой приятель. Теперь он обращался только к девушке. — Хочу предложить вам увидеть небо не над головой, а под ногами. Поверьте, зрелище незабываемое.
Лёгкая волна прокатилась по высокой груди моей соседки, и я понял, что девушка сама встала под Витькин прицел. Она медленно поднялась и, неспешно оглядев пилота, шагнула в проход. Ганжа галантно пропустил пассажирку вперёд и, оглянувшись, подмигнул мне.
«А вот ещё и неизвестно, — я ответил ему вопросительной гримасой, — может, ты и промахнёшься…»
Прошло минут тридцать. Её выход из-за занавески, отделявшей салон от служебной части самолёта, я пропустил. Девушка уже шла по проходу, когда я её увидел. Блузка, как и короткая юбка, светились своей первозданной чистотой. Ни единой складки или примятости на них я не заметил. Причёска была по-прежнему безукоризненна. Глаза… Они, как я посчитал, рассказали бы больше одежды, но я не смог поймать её взгляд. Моя соседка неспешно приблизилась к своему месту и аккуратно опустилась в кресло. На меня пахнуло лёгким ароматом духов.
«Не каждую лань можно подстрелить», — почему-то злорадно усмехнулся я. Но тут к летучему дуновению жасмина вдруг примешалось что-то знакомое. Я невольно втянул воздух и понял, что чувствую запах армянского коньяка «Арарат».
«Не может быть!» — чуть не вскрикнул я и почти ослеп от вида её точёных голых колен. На них не было серой вуали чулок. Стрелок и в этот раз не промахнулся!
Рассказ «Воздушный стрелок» вышел в сборнике «Сын греха» (Чтиво, 2025). Узнавайте о книге больше, скачивайте её демо-версию и обретайте издание на нашем сайте.
