После смерти Генриетты Английской Версалю снова понадобилась «мадам» — ведь брат короля не может ходить без жены, как без новой ленты или кружевного воротника. И выбор пал на принцессу из Пфальца, Елизавету Шарлотту.
Никто и не подозревал, что во дворец изысканных манер и утончённых ядов войдет женщина, которая будет громко смеяться, есть так, будто завтра война, и писать письма о том, что думает. А думала она обо всём — и редко вежливо.
Часть 1. Немецкие корни и брак ради союза
Лизелотта, как её называли, родилась в Гейдельберге в 1652 году. Семья у неё была уважаемая, но без излишеств: никаких золотых потолков и ароматизированных париков. Вместо этого — честная немецкая воспитанность, крепкое здоровье и любовь к прогулкам.
Когда встал вопрос о браке с Филиппом Орлеанским, братом самого Людовика XIV, принцессу особенно не спрашивали. Политика решила за неё: союз с Францией должен был укрепить положение её семьи, а Филиппу после смерти Генриетты нужна была новая жена.
Картина встречи впечатляла: Версаль ждал утончённую красавицу, а получил крепкую, здоровую немку с прямым взглядом. Она не умела жеманиться, не падала в обмороки от излишних комплиментов и предпочитала охоту придворным реверансам.
Придворные дамы ахнули.
— «Это новая мадам? Но она же… слишком живая!»
— «Ну хоть не умрёт в двадцать шесть лет», — мрачно высказывались другие, вспоминая трагическую судьбу Генриетты.
Для Филиппа это был союз без страсти, но с пользой: жена надёжная, наследники будут. А для Лизелотты — билет в театр, где все играли роли, кроме неё. Ей досталась роль «честного наблюдателя», и она сыграла её лучше всех.
Часть 2. Прямота без фильтров
Версаль ждал от новой «мадам» привычного набора: жеманных улыбок, полуприкрытых глаз, разговоров о моде и реверансов, от которых у дам болели колени, а у мужчин кружилась голова. Но Лизелотта была из другого теста.
Во-первых, она ела. Нет, не «клевала виноградинки», как это любили делать изысканные француженки. Она ела с аппетитом, честно, и порции, которые ставили перед ней, исчезали подозрительно быстро. Придворные дамы морщились:
— «Это же неприлично, мадам!»
А Лизелотта только смеялась:
— «Зато я не упаду в обморок от голода!»
Во-вторых, она говорила прямо. Если ей не нравился парик, она так и скажет. Если платье на соседке сидит плохо — зачем притворяться? Её откровенность была как удар веером по лицу: неожиданная и освежающая.
Французы не знали, куда деваться от этой искренности. Придворные сплетницы привыкли к намёкам, недомолвкам и ядовитым комплиментам. А тут новая герцогиня заявляет:
— «Ваш соус ужасен».
Или:
— «Эти духи напоминают мне козью ферму».
Её прямота доводила утончённый Версаль до тихой истерики. Но в этом и была сила Лизелотты: она не пыталась понравиться. В отличие от многих, она понимала, что играя в чужую игру, легко проиграть. А вот оставаясь самой собой, можно хотя бы сохранить внутреннее равновесие.
Да, её считали «странной», «слишком грубой», «немкой без манер». Но именно её искренность делала её живой среди восковых кукол двора.
Часть 3. Суровая жизнь при дворе
В Версале каждый шаг был расписан по правилам. Король вставал — все вставали. Король обедал — все глядели, как он жуёт. Король кашлял — весь двор тут же предлагал свои лекарства. Для придворных это было высшее счастье: быть рядом с солнцем, даже если придется сгореть.
Но для Лизелотты всё это казалось театром абсурда. Она не могла понять, зачем нужно часами обсуждать, кто ближе стоял к креслу короля, и почему за неправильный реверанс можно нажить врага на всю жизнь.
— «Тут даже воздух с этикетом», — писала она в письмах. — «Даже чтобы чихнуть, нужно разрешение придворного церемониймейстера».
Быт Версаля доводил её до отчаяния. Косметика, без которой не выходила из комнаты ни одна уважающая себя дама, вызывала у неё отвращение. Она смывала пудру и мушки и гордо демонстрировала собственное лицо, чем шокировала всех.
— «Она не красится!» — шептались в галереях.
— «Бедняжка, как же она собирается завоёвывать сердца?»
А Лизелотта в ответ смеялась:
— «Я и не собираюсь!»
Вместо томных прогулок по аллеям с кавалерами она предпочитала охоту, верховую езду и шумные ужины. И хотя многие считали её «слишком деревенской» для блестящего Версаля, именно её честность и простота позволили ей прожить там долгую жизнь без скандалов, в которые так ловко попадали другие дамы.
Версаль пытался перевоспитать Лизелотту, но в итоге сам стал меняться рядом с ней. Она осталась чужой среди пудры и шелков, но эта чужесть спасла её: слишком уж трудно плести интриги против того, кто говорит всё прямо и ничего не скрывает.
Часть 4. Письма Лизелотты
Если бы Лизелотта не написала столько писем, мы бы знали о Версале куда меньше. Представьте: более 60 тысяч страниц — и это не сухие отчёты, а живые, едкие, подробные истории обо всём, что творилось при дворе.
Она писала брату, друзьям, кузенам, тётушкам — в общем, всем, кто мог выдержать её откровенность. В этих письмах было всё:
- жалобы на духоту Версаля («здесь можно задохнуться, даже если окна настежь»),
- язвительные заметки о придворных дамах («они пудрят лица так, что их не узнают собственные дети»),
- шутки про мужа («его перья стоят дороже, чем мой весь гардероб»).
Современники шутили: «Письма Лизелотты — энциклопедия нашего времени». И действительно: где ещё найти столь честные описания придворных нравов? Она видела и интриги фавориток, и ссоры между придворными, и вечные «дела о ядах».
Особенно ярко в письмах проявлялся её юмор. Она могла описывать скандал так, что читатель смеялся сквозь зубы:
— «Сегодня на обеде маркиза сидела так близко к королю, что если бы ещё ближе — пришлось бы пересаживать королеву».
Но за остротой всегда стояла её личная усталость. Она часто жаловалась, что ей чужд весь этот блеск, что она тоскует по немецким лесам, по простоте и тишине. Письма становились для неё отдушиной — способом сказать всё, что на сердце, и не бояться осуждения.
Благодаря им мы знаем Версаль не только «с фасада», но и с кухни, и с постелей, и даже из тайных коридоров. Ирония в том, что та, кого считали «слишком простой» для великого двора, в итоге оставила самый полный его портрет.
Часть 5. Мать и хранительница
У Лизелотты с Филиппом Орлеанским родились трое детей. И вот тут-то проявился её настоящий характер: она была прежде всего матерью. Она заботилась о сыне и дочерях куда больше, чем о модных нарядах или придворных развлечениях.
Филипп, увлечённый своими фаворитами, лентами и драгоценностями, в воспитание вмешивался мало. А Лизелотта принимала всё на себя: надзор за уроками, здоровье детей, их окружение. Она умела быть строгой, но справедливой. Современники отмечали: её сын и дочери отличались воспитанностью и умом — в отличие от многих «продуктов Версаля».
Отношения с падчерицами (детьми Генриетты Английской) тоже складывались неожиданно тепло. Вместо ревности или холодности, она проявила заботу. Писала, что дети мужа ей дороги, и старалась быть им настоящей второй матерью. Для Версаля, где мачехи чаще считались соперницами, это было редкостью.
Что же до самого брака… Филипп и Лизелотта жили скорее как соседи, чем как страстные супруги. Он проводил время с фаворитами, она — с детьми и перепиской. Но между ними установилось своеобразное равновесие: он не мешал ей быть собой, а она не пыталась переделывать его. Возможно, именно поэтому их союз оказался куда более прочным, чем первый брак Филиппа.
Лизелотта писала, что мужа уважает, но не разделяет его привычек. Иронично замечала: «У него столько кружев, что ими можно укрыть весь Пфальц от холода». Но за этим шутливым упрёком читалось: она приняла его таким, какой он есть.
В итоге её дети стали продолжателями рода Орлеанов, а сама Лизелотта — хранительницей семейного очага, хоть и в очень своеобразных условиях блестящего, но выматывающего Версаля.
Лизелотта так и осталась во дворце «чужой своей»: без мушек на лице, без жеманных обмороков и без охоты за фаворитами. Она прожила долгую жизнь, сохранила чувство юмора и оставила после себя горы писем, благодаря которым мы знаем Версаль куда лучше, чем с парадных портретов.
В отличие от хрупкой Генриетты, Лизелотта не стала трагической легендой. Она стала голосом — честным, смешным, иногда резким, но настоящим. И, пожалуй, именно в этом её сила: она не растворилась в блеске и яде Версаля, а сумела остаться собой.