Я купила старый книжный шкаф на распродаже после закрытия библиотеки. Мне нравился его запах — пыльный, сладковатый, пахнущий временем. Решив перебрать полки, я наткнулась на маленькую коричневую тетрадь, намертво прилипшую жевательной резинкой к задней стенке. Я чуть не выбросила её, но любопытство взяло верх. На обложке была наклейка с бабочкой и наивная надпись: «Дневник ремиссии. Надеюсь, навсегда».
Первые страницы были полны графиков температуры, списков лекарств и отчаянных записей о плохом самочувствии. Я уже собралась закрыть её, почувствовав неловкость от вторжения в чужую боль, как моё имя, выведенное аккуратным почерком, заставило сердце застыть.
«Сегодня видела ЕГО новую. Елену. Невзрачная какая-то, ходит за ним как преданный щенок. Идеальная кандидатура. Готова».
Воздух перестал поступать в легкие. Я лихорадочно листала страницы, почти не видя слов, ощущая лишь нарастающую волну леденящего ужаса. И вот она — последняя запись. Датированная за неделю до того дня, того самого дня, который навсегда изменил мою жизнь.
«Всё готово. Анализы подделаны, врач куплен, сценарий отрепетирован. Завтра начинается наш спектакль. После "смерти" уедем в тот домик у моря, как и мечтали. А он останется с своей Еленой, своей вечной, святой обязанностью. Наконец-то мы будем вместе. Навсегда».
Мир рухнул. Пол ушел из-под ног, и я едва не уронила тетрадь. Десять лет. Десять лет моей жизни оказались грандиозным, продуманным до мелочей спектаклем. Я встретила Дмитрия, когда он был тенью — изможденным, с потухшим взглядом мужчиной, который приходил в наш офис по делам своей умирающей от лейкемии жены. Мое сердце разрывалось от жалости. Я приносила ему домашние пироги, «случайно» оказывалась в той же больнице, поддерживала.
Он держался стойко, но однажды сломался у меня на плече. Так началось наше «после». После того, как он похоронил её. Он привел меня на могилу. Был промозглый ноябрьский день.
— Катя перед смертью завещала мне быть счастливым. Сказала, что ты — хорошая, — его голос сорвался. — Мы поклялись ей у постели. Я… я буду делать тебя счастливой, Лена. Это будет моей клятвой ей.
Тогда эти слова казались мне высшей степенью доверия, святой миссией. Я верила, что люблю его так сильно, что готова принять это странное благословение его умершей жены. Мы поженились. Родилась дочь. Я старалась изо всех сил быть идеальной женой, чтобы он никогда не усомнился в своем выборе. Я жила с ощущением, что на меня с небес смотрит одобряющая Катя.
Но в браке всегда были странности. Он никогда не отмечал день её смерти, говорил, что слишком больно. Он категорически не желал ездить на море, хотя я мечтала, утверждая, что ненавидит морской воздух. У него был старый чемодан, который он ни разу не распаковывал. «Не трогай, это большие воспоминания », — говорил он.
Теперь я понимала. Воспоминания их любви. Их общей жизни, которая никогда не прерывалась.
С того дня я стала детективом в собственной жизни. Пока Дмитрий был в командировке, я рылась в его кабинете. Старые квитанции, счета — ничего. Я уже начала думать, что сошла с ума, что неправильно истолковала дневник сумасшедшей женщины.
И тогда я полезла в самый низ шкафа, где хранились старые семейные альбомы. И нашла его. Альбом, которого я никогда не видела. На первой странице — он и Катя, загорелые, счастливые, обнимающиеся на фоне белого домика с синими ставнями. Подпись: «Крым, наша маленькая крепость. Сентябрь». Снимок был сделан за три месяца до её «смерти».
Дрожащими руками я нашла в интернете частный сектор. Тот самый домик. Он сдавался. Я, не думая, набрала номер.
— Алло? — ответил мужской голос.
— Здравствуйте, я интересуется домиком… с синими ставнями. Он свободен?
— Нет, извините, он сдан в долгосрочную аренду. Уже лет десять. Постоянным клиентам.
Я чуть не разрыдалась. Потом взяла себя в руки. Я была бухгалтером. Я знала, как искать деньги. Я вошла в наш общий онлайн-банк. Год, два, три назад… И нашла. Каждый месяц, как часы, с нашего счета уходил перевод на карту другого банка. Небольшая сумма, которую я всегда считала платой за его абонемент в спортзал. Карта была оформлена на Екатерину Владимировну С.
Её имя. Её отчество.
Она была жива. Все эти десять лет. И мой муж исправно содержал их «маленькую крепость» на мои же деньги.
Он вернулся из командировки уставшим. Потянулся меня обнять. Я отшатнулась.
— Что случилось? — его лицо выражало искреннее недоумение.
— Я была в Крыму. По делам. Видела очень милый домик. С синими ставнями.
Он замер. В его глазах промелькнул тот самый животный ужас, которого я ждала.
— Ты о чем?
— О нашей святой Кате. О твоей умершей жене, — я выложила на стол распечатанные переводы и фотографию. — Она, бедняжка, должно быть, очень хорошо выглядит для покойницы. Особенно учитывая, что ты исправно платишь за её аренду вот уже десять лет.
Он молчал минуту, а потом его лицо исказилось. Это была не жалость, не раскаяние. Это была злоба пойманного преступника.
— Что ты натворила? Ты сумасшедшая! Ты разрушила всё!
— Я разрушила? — мой хохот был горьким и истеричным. — Вы вдвоем использовали меня! Вы сделали меня сиделкой, нянькой, вашей душевной утешительницей, а потом и пожизненным спонсором! Я давала тебе любовь, рожала тебе ребенка, а ты… ты все эти годы был с ней! Клятва у смертного одра… Боже, какая же я была дура!
Он не стал оправдываться. Признался во всем. Холодно, цинично. Их страсть друг к другу была сильнее всего, но он не мог просто уйти — его разорвало бы чувство вины, общественное осуждение. А так — он был безутешным вдовцом, которого «спасла» новая любовь. А она была свободна. Их «смерть» была идеальным выходом. А я — идеальной, наивной кандидатурой.
Я выгнала его. Подала на развод. Сейчас идет война за раздел имущества и за нашу дочь.
Иногда ночью мне кажется, что я снова в той больничной палате. Чувствую запах антисептика. Вижу её бледное лицо на подушке. И слышу её шёпот, который я тогда, в слезах, приняла за предсмертную агонию. Теперь я понимаю, что это был шепот актрисы, довольной своей игрой. А мои слезы были для них всего лишь знаком того, что спектакль удался.
Их «вечная любовь» стоила мне десяти лет моей жизни. Но я заберу у них всё остальное. Потому что играть в Бога и распоряжаться чужими судьбами — самое страшное предательство из всех возможных.