Утро не принесло облегчения. Оно приползло серой, тяжелой мутью сквозь заледеневшее окошко. Буря бушевала с удвоенной силой, превращая мир за стенами в белое, воющее месиво. Дороги не просто замело, их стерло с лица земли. Избушка стала ледяной крепостью, отрезанной от всего живого.
Сергей встал первым. Его движения были теперь ловкими, точными, лишенными и намека на вчерашнюю слабость. Он размял мышцы, словно хищник перед охотой, его взгляд скользнул по Лиде, которая притворялась спящей, к берданке, все еще спрятанной под шкурой. Он знал. Он знал все.
Вставай, хозяйка, его голос резал тишину, как нож.
Никакой игры. Поговорить надо.
Лида медленно села. Рука под шкурой сжимала приклад. Холодный металл был единственной опорой в этом рушащемся мире. Барс, сидевший у ее ног, зарычал глухо, непрестанно.
О чем? спросила она, глядя ему прямо в глаза. Страх все еще клокотал внутри, но его вытесняла ледяная ярость. Ярость за обман, за страх, за нарушенное уединение. За то, что она, поверила.
О долге, он подошел к столу, оперся костяшками пальцев о грубую доску. Шрам-звезда на шее пылал багровым пятном на фоне бледной кожи. Ты жизнь мне спасла. Это факт. Но моя жизнь... она особенная. Она требует оплаты. Или закрытия счета.
Какой счет? Лида встала, берданка оставалась скрытой, но дуло было направлено в его сторону под шкурой. Она чувствовала каждую жилку дерева приклада. Кто ты?
Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки, лишенной тепла.
Тот, кого ищут. Тот, за кого дают много денег. Тот, кто не оставляет свидетелей. Он посмотрел на Барса. И лишних свидетелей тоже.
Движение было молниеносным. Не к Лиде, к собаке. Он метнул что-то маленькое и блестящее, обломок ножа, спрятанный в сапоге? С нечеловеческой силой и точностью. Барс взвыл, коротко и страшно, и рухнул на бок.
Барс, крик Лиды вырвался из самой глубины души, полный невыносимой боли и ужаса. Единственный друг. Единственная семья.
В этот миг страх, сомнения, жалость испарилось. Осталась только белая, обжигающая пустота и яростное желание уничтожить. Она рванула шкуру, поднимая тяжелое ружье.
Стоять! Ее голос звенел, как натянутая струна.
Он не встал. Он бросился на нее. Не по прямой, зигзагом, низко, как зверь, используя стол как прикрытие. Его глаза горели холодным азартом. Он знал, что старое ружье однозарядное. У нее один шанс.
Лида не целилась. Она инстинктивно вскинула ствол и нажала на спуск. Грохот выстрела оглушил, заполнив избу едким дымом. Пуля пробила стол, там, где он был секунду назад. Промах.
Он был уже рядом. Его рука, сильная, как капкан, схватила ствол берданки, рванув на себя. Он не стал добивать сразу. Он стоял над ней, дыша ровно, смотря в ее глаза, полные не страха , а чистой ненависти.
Сильная, констатировал он, почти с одобрением. Зря. Теперь придется...
Его рука потянулась к поясу, где торчал другой обломок острый, как бритва.
Лида не думала. Она действовала. Вспомнила то, что знала только она. Тайгу. Ее секреты. Под ногами, под половицами избушки, был не просто земляной пол.
Там, в углу, где стоял топчан, бабушка когда-то хранила зимние запасы в неглубоком погребке. Позже, после ее смерти, вход прикрыла ветхой, подгнившей доской, а сверху поставили ящик с тряпьем. Ледяная вода с крыши протекала туда годами, превращая земляной пол в скрытое болотце под тонкой коркой намерзшей грязи. Ловушка, о которой знала только Лида.
Она откатилась назад, к топчану, как бы в ужасе, поднимая руки.
Не надо! Пожалуйста! закричала она, и в голосе была настоящая истерика. Она била кулаком по гнилой доске у ног, не вставая с колен. Я ничего не скажу! Уйди!
Он шагнул вперед, уверенный в победе, обломок в его руке блеснул. Его нога ступила точно на то место, где доска была гнилой, а под ней ледяная жижа.
Доска с глухим хрустом провалилась. Его нога по колено ушла в ледяную жижу и грязь. Он не упал, но потерял равновесие на мгновение, яростно ругнувшись. Этого мгновения хватило.
Лида была уже не на коленях. Она была рядом, сжимая в руке то, что схватила из ящика с тряпьем тяжелую, ржавую пешню, бабушкину.
Она не кричала. Не думала. Она просто вложила в удар всю силу отчаяния, страха и ярости.
Раздался глухой звук. Он сделал шаг, пытаясь вытащить ногу из трясины. Потом рухнул вперед, на колени, а затем навзничь в грязь, и лед провалился, утаскиваемый собственной тяжестью.
Тишина. Только вой ветра и хриплое дыхание Лиды. Она стояла, дрожа всем телом.
Подошла к окну. Мир был белым хаосом. Снег засыпал все следы. Все пути. Все прошлое.
Она не плакала. Слезы замерзли где-то внутри. Она повернулась и методично, как автомат, начала действовать.
Потом подошла к провалу, жижу подпола, забросала землей, грязью, снегом, принесенным с улицы. Забила дыру обломками досок, придавила камнем. Потом задвинула топчан обратно.
Пол она засыпала золой из печи. Тело Барса завернула в старую куртку и отнесла в дальний угол сеней. Потом растопила печь сильнее, пытаясь прогнать ледяной холод.
К вечеру буря начала стихать. Лида сидела на лавке, она не ела, не пила. Она смотрела в огонь. Вспоминала его острые глаза в овраге. Жалость, которую почувствовала тогда. Свою глупость.
Теперь в ее глазах не было прежней наивности. Была глубокая, мертвая усталость. Как у зверя, загнанного в угол и выжившего такой ценой. Она спасла жизнь. И заплатила за это своим другом и куском своей души.
Тайга затихла. Ветер лишь изредка вздыхал в трубе. Снег перестал. Наступила мертвая, звенящая тишина, которую не нарушал даже лай собаки.
Она была одна. Как и раньше. Но теперь ее одиночество было другим.
Она прижала лоб к холодному стеклу. Тайга молчала, храня свою страшную тайну под белым саваном. Лида закрыла глаза. Внутри не было ни крика, ни слез. Только шепот ветра и вечный, всевидящий холод сибирской земли. Она выжила.
Но это была тень с глазами, похожими на лед. Цена спасения оказалась слишком высокой.
И Тайга, вечная и безмолвная, приняла эту плату.
