Мне не раз говорили: «Твои глаза — это копия материнских». А я всегда в детстве спорила. Потому что у мамы был взгляд ласковый, ты присмотришься — в её зрачках всегда пряталась какая-то озорная искорка. И ни о каком упрямстве или слезах — не могло быть и речи…
Себя, взрослую женщину, с натруженными руками, я иной раз ловила в зеркале — и отмахивалась. Не хочу я быть той, что постоянно тревожится за завтрашний день! Только вот судьба, как ни крути, иногда складывает всё не так, как хотелось.
Мы жили в этом большом деревянном доме у леса — я, Андрей и наши двое детей: Лёша и Алиса. Дом когда-то построил мой свёкор. Каменные ступени вытерты были временем, и окно на кухне еще дед мой заставил сделать широкое-широкое — чтобы света хватало даже в ненастье.
Запах свежевыпеченного хлеба, скрип половиц под тапочками по утру, добрые звуки малинового пирога, шкворчащего на плите…
Вот этим всем и дышала наша жизнь до того самого майского дня, когда все не оборвалось.
В тот день Андрей не вернулся с работы. Всё случилось внезапно, бессмысленно, как часто случается в трагедиях.
Вдовой себя не называла долго. Не верилось. Дети тоже сперва ходили как тени: Алиса вздыхала по ночам, а Лёша внезапно стал серьезным, словно раздел он свою детскую кожу.
Жизнь будто рассыпалась: по кусочку, по деталям, по любимым часам, когда мы всей семьей пили чай по воскресеньям и смеялись беззаботно. Соседи сходились помогать — кто словом, кто делом, кто просто принесет тарелку пельменей: «Ешь, Танюш, береги себя!»
Но сердце так стучало в груди, будто боялось сбиться с ритма…
Сначала я не думала ни о завещаниях, ни о документах, ни о доме. Как-то само собой — вот он, вот дети, вот фотографии в рамах на стене.
Но проходит месяц, второй, и все ближе подступает тень тревоги. Я ведь знала: из родных у Андрея — только две сестры, Катя и Марина, и брат, Михаил.
«Семья — это сила», — мама мне твердала. Только какая уж тут сила…
Особенно когда тучи начинают наползать не с улицы, а изнутри.
Катя, младшая из сестер, всегда была своенравной. В детстве она снежками закидывала ворота и портила бабушкину герань. Выросла — не изменилась: если чего захочет, так не скроешься.
Звонит она мне недели через три после похорон, уверенный голос:
— Ну как вы тут без нас?
Я слышу: ей не любопытно, ей важно знать — что тут осталось.
— Всё притихло, Катюша, — говорю и глотаю ком.
Она выжидает паузу, а потом:
— Ой, Таня, я завтра как раз в городе буду, заеду, поговорим…
В нашей жизни после Андрея всё стало тяжким, будто движешься против ветра.
Лёша пропадает на улице — гоняет на велосипеде с соседскими мальчишками, Алиса рисует в блокноте — у неё тихий протест, она пытается нарисовать жизнь прежней.
Я хожу по дому, провожу ладонями по стенам — будто ищу: останется ли здесь теплее, если обнять угол старого дивана?
Запахи…
Где-то среди всех запахов будто есть особенный — Андрей после бани, табачный, чуть перечный, от его отца. Всё это никуда не исчезло — дом впитал.
Когда к нам приехала Катя, я услышала её шаги по дорожке раньше, чем стук в дверь. Она всегда шагала чуть наискосок, энергично, каблуки позвякивают по гравию.
— Проходи, Кать, не разувайся, — сказала я, хоть и знала: будет долгий разговор.
Катя оглядела кухню цепким взглядом:
— Ты одна? Миши дома нет?
Я почему-то почувствовала себя неловко.
— Как одна — с детьми, Мишу давно не видела.
Катя села к столу, вцепилась в чашку. В руке у неё — конверт.
— Слушай, Таня, я по делу.
Она сразу, без предисловий.
— Ты понимаешь, что во всём доме теперь три доли: твоя, моя, Мишина. Мы с братом, конечно, добрые, но… документы это документы.
Я разом почувствовала вкус горького чая, чуть обожгла язык. Лишь бы не выдать волнения.
— Жила тут с Андреем, детей растила, — как же иначе, Катя.
— А кто дом ремонтировал пять лет назад? — перебила она резко.
Я растерялась.
— Мы все вместе чинили, Кать. Андрей звал, а Михаил клал крышу, ты окна мыть помогала…
Она отмахнулась:
— Не об этом речь. По закону — три доли. Я хочу свою забрать.
Тут бы вспомнить дух Рождества, волшебную сказку, чудесного нотариуса, который решит всё по справедливости. Но в жизни — не так.
Я соглашаюсь молча головой, хотя внутри всё комом. Катя уже достала бумаги:
— Вот у меня копия договора, посмотри. Либо выплачиваешь мне мою долю, либо продаём дом и делим. Да, и с Мишей ещё разбираться, чтоб всё по-честному.
Господи, как же противно, когда делёж — не про заботу и любовь, а про квадратные метры. Я прячу руки под стол, чтобы они не тряслись.
— Ты же знаешь, Кать… У меня нет этих денег. Я зарплату получаю — ещё ипотека не до конца. Дети…
Она морщит нос:
— Это не мои проблемы, Таня. Я, между прочим, хочу жить в городе, купить квартиру поближе к саду. Поняла?
Я ничего не понимаю. Вот этот дом — всё, что у меня есть. Как можно взять и вычеркнуть из памяти каждую ступеньку, что топтали детские ноги, каждую ночь, что сидела за этим столом в ожидании мужа, каждый полдник и каждый просмотренный вместе мультик?..
Не вошла бы я тогда в спор — но внутри что-то восстало.
— Катя, — говорю ей, и голос почти не дрожит, — ты правда хочешь отбирать у Лёши и Алисы их дом? Дом, где они родились?
Глаза Кати становятся острыми, как иглы:
— А я тут причём? Пусть Миша разбирается, если так совестливо.
Она хлопает дверью. На кухне остаётся буква закона на клочке чистой бумаги и пустота.
Вот так бывает: сидишь в своей истории, ведь дом — это твой мир, а приходит кто-то, и всё старается переломать, оторвать, переиначить под себя.
Я плакала ночью, когда дети уже спали. Вижу потолок — под ним будто тени прошлого пляшут, крутятся какие-то мальчишки-двойники из забытого детства, слышу голос Андрея:
— Справишься, Тань.
А я сильная, конечно… Только тяжело быть одной против этой взрослой правды.
Через неделю, когда всё вроде притихло, приезжает Михаил. Он старший брат, всегда молчаливый — в детстве Катя его иногда дразнила за то, что слишком серьёзен. Но Мишку в семье слушались все — голос у него не громкий, зато каждое слово веское.
Он сел на веранду, молча почесал бороду. Дети тут же выскочили, Лёша прилип на колени — ему всегда надо что-то рассказывать Мише, мальчики они такие.
— Ну что, Танюш, пойдём поговорим?
Я сжала руки в кулаки и пошла.
Миша долго ничего не говорит, смотрит в огород — там уже подсохшая трава, помидоры не убраны, листья жёлтые на абрикосе.
— Слушай, Катя звонит уже неделю, — говорит наконец.
Я глотаю воздух, как рыба.
— Что ты думаешь?
Я вспоминаю: как Миша возил моего Андрея на санках в детстве, как они вместе строили снеговика, как потом вдвоём латали баню. Всегда семья была выше ссор. Но сейчас всё будто иначе.
Я говорю всё как есть:
— Миш, я не могу уйти отсюда. Лёша и Алиса привыкли. У нас ещё кредит, у меня здоровье…
Он кивает, как будто всё уже знал. А потом резко, по-мужски, как отрезал:
— Знаешь, Таня… Я себе долю не возьму. Оставлю детям, пока не вырастут. А Катя…
Он медленно встаёт.
— Катя получит свою часть только если целый год будет помогать вам по хозяйству. Быть с детьми, ухаживать за домом, ездить на рынок, готовить, стирать, помогать каждый день — как это делал бы муж или мама. Тогда, — улыбнулся он, — посмотрим, нужна ли ей её доля.
Меня охватил такой смех и слёзы — вместе. У катиного дома чистым не бывало никогда. Она три дня не выдержит!
— Спасибо, Миш.
Он обнял меня крепко, по-родному — так, как обнимают за плечи в детстве.
Следующие недели превратились в марафон. Катя думала: ну, поработаю, зато потом квартира в городе!
Уже в первый день мои дети чуть не свели её с ума.
— Алиса! Ты что опять в луже? Ну-ка, иди домой, быстро!
— Лёша, не трогай кота, он только что кашу съел!
— Что значит — "а где папины инструменты?" Я… Я не знаю!
Я подсовываю Кате тряпку:
— Помоги мне пол вымыть, времени нет, хлеб печь ещё…
Она бросает тряпку как гранату:
— Я что, домработница?
— Нет, ты хозяйка своей доли — у нас тут всё вместе. С договором ведь, всё честно!
Катя долго ворчала, звонила подругам, жаловалась маме. Но условия были выстроены железобетонно: если год ты здесь не живёшь, не трудишься в пользу дома и семьи — твоя доля считается отказной, и переходит детям.
Она через месяц стала всё чаще стрелять глазами, говорить о спине, о бессонницах, паниковать, если Лёша-проказник разольёт молоко.
А мне стало заметно проще. Всё же тепло, пусть немного иронии, но дом держится…
Осень выдалась уютной, Алиса научилась печь картошку, Лёша помогал Мише делать кормушку для синиц.
— Мам, ты счастлива? — тихо спросила меня дочь вечером, когда мы сидели за чаем.
— Так по-настоящему счастлива?
Я смотрю в её глаза — такие же, как у меня и мамы, как у всех нас в роду.
— Да, Алиса. Мы дома. Мы ещё есть друг у друга, и это главное.
Она повернула голову к окну, там в темноте мерцали фонари, шуршал дождь, ушедшая Катя брела к машине, даже не оглянувшись.
Через полгода Катя прислала мне смс:
"Я не буду забирать долю. Прости, я не справилась… Держитесь, вы — семья."
А Михаил приехал весной — тихо, по-мужски, принес свежий хлеб, нашёлся бутылёк с вишнёвым вареньем.
— Танюшка, держитесь. Я всегда рядом…
Я накрыла на стол. Запах чая и пирога наполнил дом. Дети носились, кошка ловила свои собственные тени, а я подумала: всё — можно выдохнуть.
Мы, житьём-бытьём, научились быть сильными.
И пусть больше никогда никто не позарится на НАШ ДОМ.
Если ты пережил тяжесть, ты становишься частью чего-то большого.
Любовь не делится на доли и части…
А настоящая семья — это когда ты можешь положить руку на сердце и сказать: "Здесь — моё, здесь меня не разлучит никакая бумага!"