— Надо же, - сказала Тая, вылезая из-под одеяла, - уже петухи орут...
— Дай градусник, пожалста, - сказал Вадим.
Она пошарила в прикроватной тумбочке, сунула градусник мужу в руку.
Вадим взял градусник в рот.
— Водички хочешь? - спросила Тая, набрасывая на голые плечи халат.
Муж покачал головой.
— Брусничная водичка, вкусная.
— У-у.
Из кухни она вернулась с запотевшим кувшином и двумя высокими стаканами.
Вадим взял ее руку, прижал к своему лбу.
— Горячий, - прошептала Тая. - А был совсем холодный.
— У-у.
Она налила в стаканы брусничной воды, отпила из своего.
— Вкусно...
Вадим вынул градусник изо рта, протянул жене.
Она включила лампу на тумбочке, поднесла градусник к свету.
— Тридцать шесть и семь. А вчера было тридцать пять и пять.
— Я ж тебе говорил.
Тая вздохнула.
— Три года, Вадим. Три.
— Ну что поделаешь, так пришлось. Сначала обычные протезы поставили, потом эти. На все время нужно.
— Три года, - повторила она. - Я тут вся извелась. А увидела тебя вчера живым — растерялась. - Вздохнула, протянула ему стакан. - Хочешь?
Он выпил залпом.
— А почему ты меня на вы сначала назвала?
— Растерялась, говорю же. - Тая хихикнула. - Ты такой... как чужой... три ж года не виделись, Вадим...
— Так изменился?
— Изменился. - Провела пальцем по его лицу. - Морщины вот уже...
— Это да. - Он помолчал. - Весь из железа теперь. Череп из железа, левая рука из железа, правая нога из железа... еще и два ребра...
— А мне — ни слова! За три года — пять эсэмэсок.
— Не хотел, чтобы ты меня таким увидела — без руки, без ноги и всего в бинтах...
Привлек ее к себе — Тая легла рядом.
— Больно?
— Сейчас меньше, а тогда да, было. Морфий кололи.
— Ты когда сказал вчера про тридцать пять и пять, я сперва испугалась. Ну, думаю, дождалась Таисия своего железного человека. - Понизила голос до шепота. - Лифчик снимала — думала, от стыда помру. Пальцы еще эти твои ледяные — как чужие. А ты вон какой... - Тихонько засмеялась. - Согрел и согрелся.
— Когда у меня эта температура стала, доктора боялись, что помру. Смерть увидел — как свои пальцы. - Помолчал. - В Ростове со мной в госпитале рядом мужик один лежал. Учитель. Артиллерист, без ног в Бахмуте остался. Крепкий мужик, голос как из пушки. Говорит, физика учит, что теплота сама собой переходит лишь от тела с большей температурой к телу с меньшей температурой и не может самопроизвольно переходить в обратном направлении, а из этого следует, что душа, возможно, и есть, но бессмертия не может быть...
— Это что же, и Пасхи не может быть?
— Ну да, потому что мертвые не воскресают — по физике так выходит. А я... - Он легонько коснулся губами Таиного уха. - А я думал о тебе, ну вообще о тебе...
— Я тебе снилась? - тоненьким голосом спросила она.
— Неа.
Тая тихонько рассмеялась.
— Даже голая не снилась?
— Неа.
— А Тоня?
— Как она может сниться — ей всего пять.
Помолчали.
— Было такое, Тая, что я собрался помирать. А тут еще этот учитель с его физикой... Ну, думаю, раз даже физика против меня, то что ж поделаешь. Месяца два, наверное, так думал, готовился. А однажды вспомнил, как ты волосы поправляешь... вот так за ухо заправляешь, а солнце светит сквозь твои волосы, и так мне хорошо... и меня всего дрожью пробило — лежу и дрожу, и дрожу, и дрожу...
— И что?
— И еще вот тут. - Он положил руку на ее бедро. - Тут. Когда ты поворачиваешься и наклоняешься, у тебя тут становится так, что с ума сойти...
Она промолчала, но он понял, что Тая улыбается.
— А потом?
— Что потом... учитель умер... таблеток каких-то наглотался, и все, нету человека, не выдержал...
— А ты что?
— Ну... жить-то надо... если самопроизвольно не может быть, то ей помочь надо...
— Кому?
— Жизни.
— Дурной совсем... - Она обняла его, теснее прижавшись к его телу. - Теплый...
Через полчаса, отдышавшись, Вадим сказал:
— Надо бы дом перестроить — деньги теперь есть.
— Чем тебе этот не нравится?
— Втроем тут ничего, а если четвертый появится?
— Размечтался, Ненашев!
— Ты против, что ли?
— Против не против, а губу-то не раскатывай...
— У тебя грудь горячая.
— Я вся потная от тебя... а железки эти твои снимаются?
— Рука снимается, а нога нет.
— Чаю хочешь?
— Крепкого. И сладкого.
Она улыбнулась.
— А помнишь, ты говорил, что сладкое только злые люди любят?
— Учитель как-то сказал, что если ты мучаешься совестью, то, значит, ты не злой, а греховный. Злые не мучаются. А грех можно преодолеть.
— А ты-то чем мучаешься, Вадик?
— Ребят много погибло, Тая, жалко их всех... утром курили вместе, а в обед его уже нет...
— Господи, что же будет после этой войны, Вадик?
— Не знаю.
— Страшно даже подумать.
— Еще страшнее думать, что ничего не будет и все это напрасно.
Тая вздохнула.
— Тебе две ложечки или три?
— Три.
— Тогда потерпи — чайник поставлю.
— Не надевай халат.
— Чего это? Не насмотрелся?
— Не надевай.
— Че, вот так и ходить?
— Тоня-то еще спит.
— Усищи-то отпустил...
Тая провела кончиком пальца по его усам, машинально заправила прядь волос за ухо и вышла в кухню на цыпочках, чтобы не разбудить дочь.