Н. приходит ко мне, сигаретный дым ещё держится за платье. Спит по три-четыре часа, потом ест всё, что найдётся в холодильнике, — и снова ругает себя, потому что платье садится всё теснее. «Хочу выключить этот автомат», — говорит она о своём теле. На третьей встрече кажется, что мы нашли тёплый берег: сон ровнее, сигарет меньше, чувство голода различимо от тревоги. Но спустя два дня Н. пишет мне длинное сообщение, напичканное смайлами: «Опять сорвалась. Я прожорлива, жадна, ненасытна. Наверно, так будет всегда. Опять покроюсь прыщами. Наверное, мне ничего уже не поможет». Мы садимся в креслах ближе, чем обычно. Да, формат очных занятий в мск ещё с прошлого лета имеется. Рядом с её словами быстро возникает ком в горле, а за ним — слёзы, которые Н. не стесняется. Большая победа, к слову! Я прошу её не рассказывать, как много она съела, а попробовать услышать ту самую часть, которую она называет «жадной». Там оказывается маленькая, растерянная девочка, непонимающая как ей обустроить св