Январь

Январь - это чистое детское счастье: всюду снег, ярмарки, санки; по телевизору весь день мультики и любимое кино. Просыпаешься сама, а не от того, что мама будит в школу. Завтракаешь пол-утра, напевая что-нибудь из комедий Гайдая. Идешь гулять, бултыхаясь в снегу, пока две пары варежек не промокнут насквозь, сапоги не набьются снегом доверху, а горло не охрипнет. Ступаешь в квартиру, толкаясь с братом и сестрами на тряпке у порога, чтобы не натрясти снегу на пол, и лицо так онемело с мороза, что воздух дома кажется горячим, как в бане. Развесишь варежки по батарее и бегом за стол, прямо в колготках, потому что щи у мамы пахнут — сил нет отойти переодеться. А потом все соберутся у мутного пузатого телевизора с раскрытыми ртами и согласятся, что в следующую гулянку мы — Братство кольца, идем через насланный злым магом буран через горный перевал. Неделя длится вечность; к концу уже одолеет скука, тоска по школьным друзьям, и Катеринвалерьне хочется рассказать, что мне в самом деле понравился Кир Булычев, как она и говорила. И в школу идешь с нетерпением, пусть даже вставать затемно, и капюшон на пуховике так хрустит на ходу, что не слышно скрипа снега под сапогами.

Взрослеешь, и эта радость — как фантом, отрубленная конечность, которая никогда не отрастет. Открываешь утром глаза, и думаешь: да быть того не может, что все прошло, вот же оно, я чувствую вкус, слышу запах! Но это лишь тень, отражение ощущения. Один только рефлекс: январь означает праздник, новизну, надежду, и не значит ничего — как и любой другой месяц в году. Он проходит мгновенно, оставляя за собой только горечь и сожаление о том, что не длился дольше, не принес больше, не утвердил в новом.

Штука однако вот в чем: радость и предвкушение сами собой не являются. Январь придет и уйдет, что ни делай — смейся или плачь. Но призрачное детство будет тянуть грудь тоской, канючить, ныть. Ведь праздник, сколько снега, и в школу не нужно, ну что ты сидишь, а елки нет, надо сделать снежинки, почистить картошку, прочесть все книги и разрисовать мылом окно! Можно затыкать уши и закрывать глаза, но зовет-то оно изнутри, из самой черепной коробки. Что толку? Год, два, три можно и удариться в рефлексию и саможаление, но на четвертый придет в голову светлая мысль — ребенку елку ставят родители, заставляют петь учителя, гулять выгоняют друзья.

Но ты теперь - неприкаянный взрослый, ждешь знакомого чувства и не находишь в пустоте, только успеваешь потянуться за прозрачным шлейфом. Нужно крепче вцепиться руками, только и всего! Повеситьгирлянду, погреть печенье в микроволновке для запаха, закинуть ноги на стену и открыть интернет. Хочешь — вот тебе горки для катания, вот рецепт клюквянки, вот все старые комедии, знакомые с первой ноты титров. Ко сну лучше, конечно, найти занятие поспокойнее. К примеру, закутаться в собственноручно связанный кардиган, кривоватый от новичкового энтузиазма, включить торшер, светящий жирным теплым светом, и не глядя взять книгу со стеллажа. Как-то там поживает хутор близ Диканьки?

Правду сказать, тут неминуемо возникнет проблема. Гоголь, этот подлый негодяй, имеет обыкновение необычайно живописно хвалить вареники, сало, колбасу, словом, все, что есть прекрасного на свете. Что там, из-под его пера и горилка кажется амброзией, при том, что можно довольно точно представить, что за гадость это должно быть на вкус (не то, что папенькина вишневка). Желудок может взывать по яствам днями и ночами, но какова радость: ты — взрослый человек! Найди единомышленника и иди в такое место, где вареники делают необычайно удачно и подают с жирной сметаной и крученым салом с чесноком.

Выйдешь из тепла, разморенный и сытый, и по пути, под рядами праздничных огоньков, искрящихся в черном небе и белоснежном снегу, как из-под земли вырастет букинистическая лавка. Одним запахом там можно опьянеть, и внезапно чуть не целый стеллаж безотлагательно следует купить. Сердце в борьбе с рассудком уступит, но не проиграет — четыре тома будут оттягивать руку и греть душу на морозном воздухе. А в метро, посреди шумной суеты величественного подземелья, вдруг разольется густой голос виолончели; и ноги сами понесут на звук, не в ту сторону, что нужно, но в правильную. И простоишь, завороженный, пока последняя нота не оборвется, невольно размышляя, Вивальди это или нет? Похоже, но какая, в сущности, разница? Мелодия польется рекой, унесет все мысли, утопит их своими спокойными водами, быть может, немного плеснет через край. Этот миг, умиротворенный, чистый, тихий посреди какофонии цивилизации - счастье, как оно есть.