— Подождите… я не поняла, — Люба растерянно моргнула. — Причем здесь тётка моя Галя и её муж дядя Сёма? Отец же дома должен быть… болеет…
— Дома? Ой, девка, ты что, с луны свалилась? — Митрофановна аж руками всплеснула и выпучила глаза на Любу так, что платок съехал на затылок.
Глава 1
Глава 37
Автобус, пыхтя и отдуваясь, высадил Любу на пятачке у единственного в хуторе магазина и, взревев на прощание мотором, укатил дальше, оставив её одну посреди знакомого до боли мира. Мира, который, казалось, застыл во времени. Тот же магазин с выцветшей синей вывеской «Продукты», та же автобусная остановка из ржавого металлического листа, те же разбитые ступеньки у входа в бывший клуб, заколоченный теперь досками. Пахло пылью, сухой травой и чем-то неуловимо родным – то ли дымком из печных труб, то ли прелым запахом скотного двора, доносившимся с окраины. Даже воздух здесь был другим – густым, тягучим, наполненным стрекотом кузнечиков и ленивым жужжанием мух. Ничего не изменилось. Совсем.
Люба поправила лямку сумки, в которой лежал тяжелый конверт с деньгами – ценой её унижения и детских сбережений, – и медленно пошла вниз по улице. Той самой, где каждый дом, каждый заборчик, каждая кривая яблоня были знакомы с детства. Асфальт здесь давно превратился в воспоминание, уступив место укатанной грунтовой дороге, щедро посыпанной серым песком.
Улица жила своей неспешной, размеренной жизнью. Возле одного из дворов, прямо в пыли, возилась стайка полуголых ребятишек. Мальчишки и девчонки, чумазые, загорелые до черноты, с азартом носились друг за другом, выкрикивая что-то непонятное. Люба присмотрелась и улыбнулась – «казаки-разбойники». Она сама когда-то так же носилась по этой улице, стирая коленки в кровь и забывая обо всем на свете. Взрослых почти не было видно. Лишь мелькали иногда согнутые спины над грядками в огородах, слышалось кудахтанье кур да редкое мычание коров. Все были заняты вечными сельскими делами: прополка, полив, уход за живностью – круговорот забот, не меняющийся десятилетиями.
Люба шла, погруженная в свои мысли, как вдруг её путь преградила знакомая фигура. На лавочке у калитки одного из самых ухоженных домов сидела бабушка Анна Митрофановна, или просто Митрофановна, как её звали все в хуторе. Типичная деревенская бабушка: цветастый платок, повязанный низко на лоб, темная кофта поверх ситцевого платья, фартук с огромными карманами и внимательные, всевидящие глаза. Митрофановна была местным информационным бюро, ходячей энциклопедией хуторской жизни. Она знала всё: кто когда родился, кто на ком женился, кто с кем поругался, и во сколько вчера соседский петух закукарекал не по расписанию. Встречи с ней избежать было невозможно.
— Любочка, девочка, ты ли это? Ой, похорошела-то как, городская стала совсем! — Митрофановна тут же узнала Любу, её голос звонко прозвенел над тихой улицей.
— Здравствуйте, Анна Митрофановна, — Люба вежливо улыбнулась, подходя ближе. — Спасибо, вы тоже отлично выглядите! Всё такая же боевая.
— Да я-то что, — отмахнулась старушка с характерной усмешкой. — Кого мне тут очаровывать в мои-то годы? Старых мужиков деревенских, что ли? Им лишь бы на завалинке кости греть да сплетничать!
Митрофановна заливисто захохотала своим дребезжащим смехом. Любовь тоже улыбнулась, чисто из вежливости поддерживая шутку местной знаменитости. Атмосфера на мгновение разрядилась.
— Ты-то как сама, Любаша? — уже серьёзнее спросила старушка, похлопав ладонью по месту рядом с собой на лавке. Люба присела. — Детишки как? Слыхала я… ох, и тяжёлая же доля вам выпала… Ваня… Такой хороший был… Царствие ему небесное…
— Да мы-то нормально, Анна Митрофановна, спасибо, — Люба старалась говорить ровно, хотя упоминание об Иване всегда отзывалось болью. — И дети, слава богу, ничего. А вот… батя мой чего-то захворал сильно. Говорят, операция нужна срочная… Ну, вы, наверное, лучше моего знаете, что тут у вас происходит.
— Чего знаю? Ничего я не знаю! Про хворь-то! — вдруг нахмурилась старушка, ее брови сошлись на переносице. — Какая хворь? Сегодня только видела этого твоего обормота! Здоровый как бык! С Семёном, зятем своим ненаглядным, возле магазина терлись с утра пораньше. Продавщицу Марию раскручивали, чтоб та им «пузырь» в долг дала. Я думаю, тетка твоя, Галька, правильно делает, что денег им на выпивку не дает – сопьются же мужики на старости лет окончательно!
— Подождите… я не поняла, — Люба растерянно моргнула. — Причем здесь тётка моя Галя и её муж дядя Сёма? Отец же дома должен быть… болеет…
— Дома? Ой, девка, ты что, с луны свалилась? — Митрофановна аж руками всплеснула и выпучила глаза на Любу так, что платок съехал на затылок. — Мамка-то твоя… это самое… отца твоего… выгнала! К чертовой матери!
— Как… выгнала? Давно? — Люба почувствовала, как земля уходит из-под ног. В ушах зашумело.
— Да с полгода уж будет, почитай! — авторитетно заявила Митрофановна, явно наслаждаясь произведенным эффектом. — Выгнала, и всё тут! Так к ней уже на следующий день хахаль её новый переехал — Санька, «Морды» сын! Помнишь такого? Рыжий такой, шебутной?
— Сашка?.. Помню… — Люба лихорадочно пыталась сопоставить факты. — Так он же… он же лет на пятнадцать мамы моей младше! Если не больше!
— То-то и оно! — Митрофановна расплылась в довольной улыбке, обнажив редкие зубы. — Молодец, маманька твоя, а? Орлица! Не растерялась!
Старушка снова хихикнула, с удовольствием наблюдая за реакцией Любы.
— Только Сашка этот, тоже не подарок! — продолжила она, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Тоже хорош гусь! Устроился водителем к председателю нашему, на «Ниву» служебную. А сам на прошлой неделе напился, как поросенок, да машину эту разбил! Вдребезги! Теперь председатель грозится, что если не восстановит за свой счёт, то посадит его! Вот такие пироги на нашей улице пекут, доченька! А у вас-то там, в городе, чего интересного происходит? Небось, скукота одна?
— Ну… если сравнивать с тем, что вы мне только что рассказали, Анна Митрофановна, то у нас… да, у нас вообще ничего особо интересного, — Люба ответила механически, её голос звучал глухо и отстраненно. Она чувствовала себя оглушенной. Отец не болен. Мать выгнала его. У неё новый, молодой любовник, который разбил машину… А она привезла деньги, собранные по крохам, взятые в долг под чудовищные проценты… Деньги на несуществующую операцию.
— Вот и я говорю: скучно у вас, у городских! — авторитетно резюмировала старушка, не заметив или не захотев заметить состояния Любы. — Я оттого туда и не еду. Хотя дети зовут, да… Зовут…
— Зовут – это хорошо, — уже совсем отрешенно пробормотала Люба, поднимаясь с лавки. Ноги были ватными. — Ладно, Анна Митрофановна… Пойду я, наверное. Время уже… Мне еще назад добираться сегодня.
— Как? Так ты что, не с ночевкой? — искренне удивилась старушка. — К матери-то хоть зайдешь?
— Зайду, – коротко ответила Люба, не глядя на собеседницу. — Но точно не с ночевкой.
Люба вежливо кивнула Митрофановне, пробормотав что-то невнятное на прощание, и, словно во сне, продолжила свой путь. Ноги несли её сами, по привычке, к тому месту, где когда-то был её дом. Но чем ближе она подходила, тем сильнее ощущалось нежелание переступать знакомый порог. Слова старушки гулким эхом отдавались в голове, смешиваясь с шумом ветра в старых тополях и каким-то внутренним гулом отчаяния.
Она не дошла до калитки каких-то полсотни метров. Напротив родительского дома, через дорогу, притаилась старенькая деревянная беседка, когда-то выкрашенная в веселый голубой цвет, а теперь облупившаяся и потемневшая от времени. Вокруг неё густо разрослись кусты сирени и дикой акации, их пышные кроны надёжно скрывали беседку от любопытных глаз. Идеальное место для наблюдательного пункта. Люба, не раздумывая, вошла внутрь, присела на скрипучую лавку и затаила дыхание. Отсюда, из-за плотной завесы зелени, ей было прекрасно видно всё, что происходило во дворе родительского дома. А ее саму – нет.
Она сидела так, наверное, минут десять, а может и все двадцать. Время тянулось мучительно медленно, как густой кисель. Сердце колотилось где-то в горле, предчувствуя недоброе, но какая-то мазохистская часть её существа хотела увидеть всё своими глазами, убедиться в правоте слов Митрофановны, допить эту чашу горечи до дна.
И она увидела. Скрипнула входная дверь, и на крыльцо вышла мать. Та самая, родная, но в то же время какая-то чужая, незнакомая. Она была в цветастом домашнем халате, волосы небрежно собраны на затылке. А следом за ней, вальяжно потягиваясь, вышел он… тот самый Сашка. Рыжеватый, крепко сбитый, в растянутой майке и спортивных штанах. Именно таким его и описывала Митрофановна – молодой, самоуверенный, явно чувствующий себя здесь хозяином.
Они стояли на крыльце и что-то бурно обсуждали, активно жестикулируя. До Любы доносились лишь обрывки фраз, но и этого хватило, чтобы пазл окончательно сложился.
«…да иди ты уже, погуляй где-нибудь часок, — раздраженно говорила мать, понизив голос, но Люба всё равно расслышала. — Чтоб Любка ничего не заподозрила, поня-а-ал? А то начнётся опять…»
«Да чего там подозревать-то, Зин? — лениво протянул Сашка, почесывая загорелый живот. — Сказала ж, батя в больнице, и всё. Привезёт денег, отдашь мне, и делов-то…»
«Молчи ты, дурень! — шикнула на него мать, оглядываясь по сторонам. — Стены тоже уши имеют! Иди, сказала!»
Сашка что-то недовольно пробурчал, но спорить не стал. Махнул рукой и, насвистывая какую-то незамысловатую мелодию, скрылся за углом дома, видимо, направляясь к калитке на задний двор. Мать ещё немного постояла на крыльце, нервно теребя край халата, а потом тоже вошла в дом.
Теперь Любе всё стало предельно ясно. Кристально. Деньги, которые она с таким трудом собирала, вымаливала, занимала под чудовищные проценты, жертвуя покоем и сбережениями своих детей… эти деньги предназначались вовсе не для лечения отца. Отца, который, по всей видимости, был здоров и просто выгнан из собственного дома. Деньги нужны были матери, чтобы покрыть долги ее нового молодого сожителя, чтобы вытащить его из очередной передряги, в которую он угодил по своей глупости и пьянству.
— Господи, как же вы все мне надоели! — с глухим стоном вырвалось у Любы. Она резко поднялась с лавки и, не оглядываясь, быстрыми шагами пошла прочь. Прочь от этого дома, от этой улицы, от этого хутора, который вдруг стал таким чужим и враждебным.
А ведь когда-то этот дом был для неё целым миром. Маленький, но такой уютный, он пах мамиными пирогами, свежескошенной травой и какими-то неуловимыми ароматами детства. Скрипучие деревянные полы, старый буфет с резными дверцами, фотографии в пыльных рамках на стенах – всё это было наполнено теплом, любовью, ощущением безопасности. Здесь она чувствовала себя защищённой, здесь были её корни. Она помнила, как пряталась под большим дубовым столом, когда гремела гроза, как читала книги, забравшись с ногами на широкий подоконник, как слушала сказки, которые рассказывала ей бабушка перед сном. Этот дом был её крепостью, её тихой гаванью.
А сейчас? Сейчас он казался ей холодным, пустым, пропитанным ложью и предательством. Стены, которые когда-то дарили ей чувство защищённости, теперь давили, вызывали удушье. Родные лица превратились в маски, скрывающие корысть и равнодушие. Тепло ушло, оставив после себя лишь горький привкус разочарования и пепелище несбывшихся надежд. Он перестал быть её домом в тот момент, когда из него ушла правда, когда его заполонила ложь, ради которой самые близкие люди готовы были пожертвовать её чувствами, её благополучием, будущим её детей.
Люба шла к автобусной остановке, не разбирая дороги, слёзы застилали глаза, но она упрямо их смаргивала. В кармане вибрировал телефон – мать названивала без остановки. Но Люба не поднимала трубку. А зачем? Что она могла ей сказать? Что она всё знает? Что она видела ее с этим Сашкой? Что она слышала их разговор? И что потом? Слушать очередную порцию лжи, оправданий, уговоров? Нет, у неё больше не было на это сил. Молчание было её единственным оружием, единственным способом сохранить остатки самоуважения. Пусть мать сама догадается, что её циничный план провалился. Пусть сама разбирается со своим молодым любовником и его проблемами. Люба умывала руки. С неё хватит.
Она дошла до остановки, села на холодную металлическую скамейку и уставилась в одну точку. В сумке по-прежнему лежал тяжелый конверт с деньгами. Теперь они казались ей грязными, пропитанными ложью и обманом. Но это были её деньги. И деньги её детей. И она найдёт им лучшее применение, чем спонсировать чужую беспутную жизнь. Автобус должен был прийти через полчаса. Полчаса, чтобы немного прийти в себя и решить, как жить дальше.