Гл. 5
Злые языки утверждали, что она ждёт, якобы, из армии какого-то Дмитрия. Но это уж вряд ли: её оставляли на кафедре, ей диссер светил, за ней доценты бегали – любая курица с двадцатью граммами мозга, и та бы сообразила, какой стороны улицы держаться! какой ещё там солдатик… Да и она – в ответ на прямой вопрос одной из блондинисто-лучезарных аспиранток – только бровь подняла, и поинтересовалась «откуда, мол, дровишки?». Так что та вдруг на какой-то миг даже усомнилась: а кто тут дура-то?
Но конечно, это была неверно поставленная проблема: Анна, кто же ещё! Из армии-то Митя – не вернулся, а прислал письмо, что, мол, остаётся на сверхсрочную. И, кстати, приглашал Нюську, «своего лучшего друга», на свадьбу. Она съездила. И впредь отправляла в дальний гарнизон по открытке к каждому празднику
Ладно. Шатко ли, валко, ли, а прокатилось двадцать лет жизни.
Забавных и не слишком, редко – горячих, чаще – холодных. Одиноких, посвящённых науке, приборам, узамбарским фиалкам на окне темноватой «однушки», и кошкам. Почему-то по преимуществу чёрным. Так получалось: обычно их никто не хотел брать, и Анне становилось жалко – ещё совсем маленьких и неловких, но уже невесть за что нелюбимых.
Гл. 6
Анна Саломатина заканчивала докторскую. Что-то такое, с переменными магнитными полями большой силы. Можно сказать, дневала и ночевала в лаборатории. Практически жила. Питалась в институтском буфете, зависала в компьютерной и возле своей установки до глухой ночи, порой и спать оставалась на банкетке у кабинета. Домой ходила принять ванну, полить фиалки и обслужить кошку. Раза два-три в неделю. Она вначале, было, кошку-то на работу принесла. Но та не прижилась. Установка в помещении, похожем на спортзал – вроде ряда здоровущих сверкающих бочек, переплетённых цветными проводами, гофрированными трубками и какими-то сетками – не понравилась животному с первого взгляда, даже не включённая. Вообще-то и правильно. Там как-то дуло постоянно, сплошные сквозняки, и от пола – холод. Одной Анне в этом месте было хорошо. Может, как раз потому, что большинство людей туда старались лишний раз не соваться. Среди аспирантской молодёжи вообще ходили туманные слухи: то, якобы, крыса лабораторная просто в воздухе растворилась вместе с клеткой, то число «бочек» после включения агрегата никому подсчитать не удаётся (нет, чтобы в накладную заглянуть, по-простому, – всё там проставлено), то, вроде, кто-то (фамилия, естественно, неизвестна) ловил там радиопередачи довоенных времён… бред полный!
И болтали больше всего её собственные мэнээсы и лаборанты. В принципе, это всё не удивительно было: молодым хочется настоящего дела, больших свершений, а Анна ведь ничего им толком не поясняла. Сделайте то-то, снимите показания, запишите в журнал. И всё. Что, куда, зачем – об этом ни гу-гу. Вот и приходилось ребятам самим «про интересное» выдумывать.
Пару раз из-за этих странноватых разговоров даже комиссии заглядывали. Но всё нормально оказывалось, всегда. Единственно, что подтвердилось: крыса-таки, действительно, была списана, как погибшая в результате эксперимента. Ну, жалко, да. Жертва науки. Сколько их, безвестных героев-мучеников! В общем, не только на «персональное дело» завлабу ничего не набралось, а хоть премию ей выписывай. До этого, впрочем, тоже не дошло: полюбезнее надо быть. Или хоть покрасивее.
Анна к своим сорока с лишним была не так, чтобы очень. Девичьей лёгкости, гибкости – как не бывало. Полная, грудастая, с заметным животиком, бледная, и волосы вечно в беспорядке. Разве что ноги ещё ничего, да глаза лучистые. А в общем, и раньше-то красавицей не была, а теперь и вовсе. Так что ни как личность, ни как женщина особенной популярностью не пользовалась. И ведь поправить дело было бы нетрудно. Чуть теней и помады, волосы поднять, приодеться, да улыбаться почаще. Легко! Анне, однако, несложная наука быть своей – не давалась и сейчас. Ещё хуже, чем в детстве и юности.
(продолжение следует).