— Мам, ну ты как? — спросил Игорь, подливая себе кофе. — Я тут подумал… Может, в Сочи, как всегда? Мама тоже хочет.
Марина медленно положила вилку на край тарелки. Она не смотрела на мужа.
— Нет, — сказала она тихо, но отчётливо. — Я против.
— Против чего? — Игорь нахмурился.
— Против того, чтобы ехать с твоей мамой.
На кухне повисла тишина. Только капала вода из крана — звонко, как будто дразня.
— Ты серьёзно? — Игорь положил хлеб на стол. — Мы же всегда вместе. Мама обрадуется.
— А я нет, — Марина подняла глаза. — Я устала.
— Устала от чего? Она тебе что, мешает?
— Да. Она мешает. Мне. Нам.
Он усмехнулся, но как-то криво, почти нервно.
— Ну ты даёшь. Сочинский воздух ей полезен, она ждёт. А ты с наездом.
— Сочинский воздух пусть ей будет полезен без меня, — Марина встала и понесла тарелку в раковину. — Я не поеду. Я хочу отдохнуть. Настоящий отпуск. Без контроля. Без упрёков. Без её “а в наше время такого не было”.
— Опять началось… — пробормотал он, вставая.
— Игорь, — её голос стал резче. — Я тридцать лет молчала. Я молчала, когда она перечитывала список покупок и вычеркивала «ненужное». Когда говорила, что курорт — не для таких, как я. Когда звонила тебе каждый вечер и спрашивала, как я себя вела.
— Марин…
— Нет. Сегодня я говорю. Я не еду. Если ты хочешь с ней — езжай. Только без меня.
Игорь замер, опершись руками о стол.
— Значит, ты вот так? Просто… не поедешь?
— А ты ожидал, что я встану, как солдат, и скажу: “Есть, Валентина Сергеевна, в путь!”?
— Марина!
— Я устала, Игорь. Устала от того, что в нашем браке нас трое. А я — на последнем месте.
Она вышла с кухни, не хлопая дверью. Но её шаги по коридору звучали громче любого крика.
Марина стояла перед зеркалом в коридоре, натягивая пальто. Пальцы дрожали, будто от холода, хотя в квартире было тепло.
Каждый год — один и тот же сценарий. Весна, билеты, звонок от свекрови:
– Мариночка, я уже пакую чемодан! Надеюсь, ты не забудешь взять мою синюю шляпу? И ту пасту, от которой у меня не болит…
Она брала. Всё брала. Даже когда внутри всё кипело. Даже когда хотелось бросить трубку.
Однажды, в поезде, Валентина Сергеевна публично отчитала её за то, что Марина заказала кофе в пластиковом стакане.
– Дамы так не делают, – сказала свекровь громко, чтобы слышал весь вагон.
А Игорь? Он усмехнулся и сказал:
– Ну, мам, ты у нас как всегда.
Марина тогда улыбнулась. А потом плакала в душевой санатория, где плитка была скользкой, как её терпение.
Сегодня она решила: хватит.
Она взяла сумку и, не надевая шапку, вышла во двор. Морозное утро, хруст снега под ногами. Свежо. И как-то свободно.
Телефон завибрировал. "Лена". Подруга.
— Ну ты как? — раздался голос.
— Я отказалась. От отпуска.
— Игорь жив?
— Пока да.
— Героиня. Хочешь ко мне на чай?
— Очень.
Марина шагнула через бордюр. И почувствовала — впервые за долгое время — землю под ногами. Свою.
На следующий день Марина проснулась у Лены. Подруга уже варила кофе, на плите шипел чайник.
— Ты прям звезда вчерашнего вечера, — усмехнулась Лена. — Все наши подруги в шоке. Марина — и вдруг в бунте.
— Я не бунтую, — Марина взяла кружку с горячим шоколадом. — Я просто... сказала правду.
— Ага. С тридцать второго раза.
Марина хотела ответить, но телефон зазвонил. Свекровь.
— Ты будешь брать? — Лена вопросительно посмотрела.
— Да, — Марина нажала на зелёную трубку.
— Мариночка, — голос Валентины Сергеевны был сладким, как сироп. — А что это я слышу? Ты отказалась? Ты что, серьёзно хочешь оставить Игоря одного?
— Я не оставляю. Он взрослый. Сам решит.
— Ну как тебе не стыдно! Я тебя как родную, а ты вот как... Чужая стала! Я же тебя принимаю, как дочь.
— А вы меня не спрашивали, хочу ли я быть дочерью.
— Что ты такое говоришь?! — голос свекрови стал металлическим. — Ты с ума сошла? Это из-за этой твоей... Лены?
Марина молча нажала "сбросить". Сердце стучало. Не от страха. От облегчения.
Когда вечером она вернулась домой, Игорь сидел в гостиной. Лицо хмурое. На полу — чемодан.
— Ты что, уезжаешь? — спросила Марина.
— Я думал, может, поеду с мамой. Раз ты решила, что отпуск — это повод для скандала.
— Нет. Отпуск — это повод наконец подумать о себе.
— Ты хочешь разрушить то, что мы строили?
— А что мы строили, Игорь? Дом для троих, где я — статист?
Он встал. Подошёл ближе.
— Мама переживает.
— А я? — Марина смотрела ему в глаза. — Ты обо мне хоть раз подумал?
Он отвёл взгляд. Помолчал. Потом вздохнул и сел обратно.
— Я не привык к такой тебе.
— А я не привыкла быть тенью. Придётся привыкать.
На третий день в квартире было слишком тихо. Даже холодильник гудел как-то вяло.
Марина разбирала бельё в спальне, когда из шкафа выпал конверт. Неподписанный. Она хотела убрать, но рука остановилась. Аккуратно развернула.
Билеты. На поезд. До Кисловодска. Два — на Марину и Игоря. И третий — на Валентину Сергеевну.
Дата — через пять дней.
Она пошла на кухню, где Игорь что-то копался в ящиках.
— Ты купил билеты? — голос Марины был спокойный, почти ровный.
— Я хотел поговорить...
— Когда? До поезда или уже на перроне?
Он выпрямился, сжал губы.
— Я думал, ты передумаешь. Что остынешь.
— А ты не думал, что я, может, впервые в жизни согрелась?
— Это ты называешь "согрелась"? — Игорь повысил голос. — Ушла из дома, сорвала поездку, обидела маму…
— А как ты называешь то, что происходит уже тридцать лет?
— Ты знала, какая у меня мама!
— А ты знал, кто я? — Марина шагнула ближе. — Я женщина. Не прислуга. Не тень. Не гость в собственном доме. А ты с ней строишь планы — без меня. Билеты. Без слова. Без вопроса.
Он отступил к столу, будто слова ударяли физически.
— Что ты хочешь, Марина?
— Я хочу, чтобы ты выбрал.
— Между тобой и мамой?!
— Между настоящей семьёй — и привычкой жить за двоих.
Он молчал. Смотрел в окно. Машины проезжали по улице, не замечая, как рушится или строится чья-то жизнь.
— Я не могу её бросить, — сказал он наконец.
— Я не прошу бросить. Я прошу услышать. Я не прошу воевать. Я прошу быть рядом.
Он сел. Потёр лоб. Долго молчал.
— А если я не смогу?
— Тогда поезжай. Но один.
Марина взяла куртку, ключи. Не хлопнула дверью. Просто вышла.
Вечером, уже у Лены, она увидела его сообщение.
"Ты дома?"
Ответа не последовало. Она пила чай с мятой и смотрела в окно. Внутри было пусто, но не больно. Это было похоже на… свободу.
Через час — звонок. Игорь.
— Можно я подойду?
— Приходи.
Когда он зашёл, в руках был чемодан. В глазах — растерянность.
— Я сказал маме, что едем вдвоём.
— Куда?
— Куда ты хочешь. Байкал, Питер, хоть на хутор. Только с тобой.
Она молчала. Потом встала. Поставила вторую чашку. Чай заварился густо, с запахом свежести.
Марина подошла к чемодану. Поставила его у стены. Лена наблюдала молча, не мешая.
— Ты не обязан был выбирать, — сказала она тихо.
— Я не выбирал, — Игорь сел за стол. — Я понял. Мама — это прошлое. Ты — моё настоящее. Если я хочу, чтобы у нас оно было.
Марина кивнула. Медленно, будто проверяла, верит ли сама в то, что слышит.
На кухне запиликал таймер. Лена достала пирог, поставила на стол. Они ели втроём, как в старые добрые — или, может, как в новые — времена.
На следующее утро Марина вошла в спальню, где всё ещё пахло чужим дыханием ночных тревог. На прикроватной тумбочке лежали два билета. Не в Сочи. В Питер. Поезд — через три дня.
Она наливала кофе, когда Игорь подошёл сзади, положил руку ей на плечо.
— Если хочешь — едем. Если не хочешь — остаёмся.
Марина обернулась.
— Я хочу. Но не потому, что надо. А потому, что ты услышал.
Он ничего не ответил. Просто взял свою кружку, сел напротив.
На столе стояла чашка. Остывшая. Та, которую она приготовила накануне, не зная — останется ли он.
Марина подошла, вылила её в раковину. Поставила чистую. Налила свежий кофе.
И только тогда села за стол — на своё место.