Свет потолочных люстр больничного коридора ослеплял и заставлял ещё сильнее сжимать веки. Казалось, это сама жизнь с помощью сигнальной азбуки пытается донести какую-то важную информацию: свет, темнота, снова яркая вспышка. Всё это вкупе с какими-то звонкими голосами не давало сосредоточиться. А ещё будоражила жуткая тряска, которая из-за неровностей пола хирургического отделения штормила её тело, спящее после дозы пропофола.
От набухшего бутона до гербария - и обратно
- Верочка Ивановна, просыпаемся. Операция прошла успешно. Ей богу, теперь как девочка, - лебезила плечистая медсестра. Но та ничего не видела, лишь почувствовала, как сильные руки сдёрнули её с каталки и переложили на кровать.
-Молчит, зараза, - уже без раболепства полушепотом произнесла «сестричка». – Правнуков пора нянчить, а она молодиться решила. О чём думает?!
А Вера всегда думала о молодости, мужчинах и цветах. Набухший бутон, распустившаяся роза, пожухший цветок и ветхий гербарий – в этих ипостасях она побывала от начала до конца и даже умудрилась вернуться на исходные позиции, обманув природу как минимум на 20 лет. Позади две подтяжки, не считая операции по удалению грыж под глазами и вживления бионитей. А уж ботокса и гиалуронки сколько утекло, что и не сосчитать.
Последнее хирургическое вмешательство было самым сложным. Очень уж хотелось убрать носогубные складки, которые походили на бугры потерявшей форму дублёнки, подтянуть среднюю часть лица и чуть-чуть шею, лебединым изгибом которой в середине 60-х любовался видный деятель обкома. Именно он подарил Вере веру в известный афоризм: "Жить хорошо, а хорошо жить - ещё лучше".
Тасуя червовых королей, валетов и шестёрок
Страна ещё только строила социализм, а юная горьковчанка уже жила как при коммунизме: служебная "Победа", шикарные ужины в ресторане на Волжском откосе, духи из Франции, провезенные через «железный занавес» какой-то балериной, и персикового цвета перчатки - в тон пальто, отороченному лисицей. Было всё, и это свалившееся счастье пьянило голову, словно вишня в коньячном сиропе, которую на обкомовской даче любили подавать по субботним вечерам вместе с мороженым.
- Ты ведь меня любишь? – спрашивала она и жмурилась, будто мартовская кошка.
-Ну, люблю, - ответ не впечатлял романтичностью.
-Тогда зачем с ней живёшь?
-Вер, ты же понимаешь, не могу я её бросить, - тут же заводился он. – Я же первый секретарь на нашей "деревне". Что люди скажут, как ТАМ посмотрят, если жену оставлю, детей? Знаешь всё лучше меня, а говоришь ерунду.
Она действительно всё знала. Просто так спрашивала, а вдруг? Не дождалась. Сняли её маленького толстячка, тогда секретарей обкомов – первых, вторых, третьих – тасовали, будто карты в колоде. И тот, кто был крестовым королем, мог в любой момент стать бубновой шестеркой.
Но Вера не потерялась. В начале 70-х вихрь увлечений закружил её с известным московским виолончелистом. И снова подарки, страсть неимоверная и, конечно, восторженность. "Мой не юный Петрарка", - так она в шутку называла своего музыканта, когда тот хромающим амфибрахием писал ей стихи, до краев наполненные комплиментами. Но и тут незадача: женат.
«Извини, жена больная, бросить не могу», - шептал он, а она с показным видом куксилась, думая о превратностях судьбы. Верочка всегда была первостатейная актриса, но получала лишь второстепенные роли. Так было и с известным публицистом горьковского телецентра, и с заезжим полунемцем, звавшим её нежно Верайхен, и даже с простым рабочим ГАЗа – каждый из них восхищался, осыпал подарками, но замуж не брал. Детей «для себя» она решила не заводить.
По следам Любови любви
Годы шли, глаза уже не блестели так загадочно, желания и формы потеряли прежнюю упругость, а у кожи появился оттенок печеного яблока и первые «гречневые крупинки» пигментации.
Проблема по тем временам решилась кардинально и неожиданно. Билет на ночной поезд, больница на юге столицы, и вот она - Генриетта Иосифовна Гринберг, омолодившая Любовь Петровну Орлову для роли юной разведчицы в фильме "Скворец и Лира". В конце 80-х поистине чудо – два часа в операционной, два дня в повязках и две недели в синяках. Но зато потом какой результат!
Новые романы, пустые бутылки из-под шампанского, молодые ухажеры, которые в сыновья ей годятся, а за спиной зависть подруг и угрозы обманутых жён. Двухтысячные Вера вновь встретила с потухшим взглядом. Опять нужна операция. Не для себя – для него. Он – перспективный инженер сорока лет от роду, а ей уже семьдесят. Правда, выглядит на хороший полтинник с хвостиком.
- Ну и что такого, подумаешь, разница 10 лет! Вон у Пугачёвой с Галкиным еще больше, - убеждал он, делая долгожданное предложение руки и сердца. Она и рада была бы согласиться, но так боялась обмана.
-Вадик, давай подождём, куда торопиться, - уклончиво отвечала Верочка, а в голове уже зрел план.
Ехать в Москву времени нет. Благо, в Нижнем Новгороде пластических хирургов сейчас чуть ли не больше, чем практикующих терапевтов. Позвонила, записалась, пришла на консультацию, и вот операция… Всё рассчитала: и деньги, и время, пока Вадим был в командировке. Одно упустила – здоровье на восьмом десятке уже в значительном дефиците. На четвертый день – инсульт, перекосивший то, что с ювелирной точностью пытался воссоздать хирург.
Он приходил к ней в больницу дважды. Первый раз с сеткой мандаринов, второй - чтобы принести памперсы. Оба раза молчали. Он от смущения, а она от того, что после парализации с трудом сводила звуки в слова.
Вадим ей ничего не обещал, а она – привыкнув за 70 лет своего шумного одиночества – ничего уже и не требовала. Молча лежала, глядя в потолок, перебирала скрюченной рукой бахрому покрывала и ждала. Вера, как и надежда, умирает последней.