Письмо Императора Александра Павловича к великой княгине Екатерине Павловне (в Тверь)
18 сентября 1812 г. (отступление после Бородина)
Вот вам, дорогой друг, мой обстоятельный ответ, который я должен вам дать.
Нечему дивиться, когда на человека, настигнутого несчастьем, нападают и его терзают. Я никогда не обманывался на этот счет и знал, что со мною поступят так же, чуть судьба перестанет мне благоприятствовать. Мне суждено, быть может, лишиться даже друзей, на которых больше всего я рассчитывал. Все это, к несчастью, в порядке вещей в здешнем мире!
Мне всегда претило, а особенно при несчастье, утомлять, кого бы то ни было подробностями о себе самом; но, по моей к вам искренней привязанности, я сделаю над собой усилие и изложу вам дела в том виде, как они мне представляются.
Что лучшего, как руководиться своими убеждениями? Им только и следовал я, назначая Барклая главнокомандующим 1-ой армии, по его заслугам в прошлый войны с французами и шведами. Я убеждён, что он превосходит Багратиона в знаниях.
Грубые ошибки, сделанные сим последним и бывшие отчасти причиной наших неудач, только подкрепили меня в этом убеждении, при котором, меньше чем когда либо, я мог считать его способным быть во главе обеих армий, соединенных под Смоленском.
Хотя я и не вынес большого удовлетворения из немногого выказанного в мое присутствие Барклаем, но все же, считаю его, менее несведущим в стратегии, чем Багратион, который ничего в ней не смыслит.
Слух, дошедший и до вас, будто мой адъютант Кутузов доставил мне очень сильные представления от генералов армии, совершенно ложен.
Кутузов просто привез мне отчет о делах, происходивших под Витебском, на мой же собственный вопрос он отвечал, что в армии считают Багратиона и Барклая одинаково неспособными распоряжаться таким большим войском, а что всем желателен Петр Пален.
Не говоря уже об его вероломном и безнравственном характере и преступлениях, вспомните только, что он 18-20 лет, как не видел неприятеля и был только бригадным генералом, когда в последний раз участвовал в сражении. Как же я мог положиться на такого человека, и чем он выказал свои воинские дарования или доблести?
В Петербурге я нашел всех за назначение главнокомандующим старика Кутузова: это было единодушное желание.
Таким, как я знаю Кутузова, я противился сначала его назначению; но, когда Ростопчин, в своем письме ко мне от 5-го августа, известил меня, что и в Москве все за Кутузова, не считая Барклая и Багратиона годными для главного начальства, и когда, как нарочно, Барклай делал глупость за глупостью под Смоленском, мне не оставалось ничего другого как сдаться на общее желание, и я назначил Кутузова.
И в настоящую минуту я думаю, что при обстоятельствах, в которых мы находились, мне нельзя было не выбрать из трех, одинаково не подходящих в главнокомандующие, генералов того, за которого были все.
Перейду теперь к предмету, касающемуся меня гораздо ближе: к моей личной чести.
Признаюсь, что дотрагиваться до этой струны мне еще тяжелее, и что по крайней мере в ваших глазах я считал ее безупречной. Мне не верится даже, что вы говорите в вашем письме о той личной храбрости, которую умеет проявлять каждый солдат и в которой я не вижу никакой заслуги.
Впрочем, если я доведен до унижения останавливаться на этом, то скажу вам, что гренадеры Малорусского и Киевского полков могут засвидетельствовать вам, что я не хуже всякого другого спокойно выдерживаю огонь неприятеля.
Но повторяю, мне не верится, чтобы речь шла о подобной храбрости, и я полагаю, что вы говорите о храбрости духа: ей можно придать цену, когда призван к чему-нибудь более выдающемуся. Останься я при армии, может быть, мне удалось бы убедить вас, что я не обделен и таким мужеством.
Но вот чего я не могу понять. Вы писали Георгию (т. е. принцу Ольденбургскому) в Вильну о желании вашем, чтоб "я уехал из армии"; вы писали ко мне в письме, которое привез Вельяшев (Александр Петрович):
"Ради Бога, не принимайте решения лично командовать армией, так как, не теряя времени, нужен главнокомандующий, к которому войско имело бы доверие, а вы, в этом отношении, не можете вселить никакого. Кроме того, неудачи, понесенные вами, были бы непоправимым злом, по чувству, которое они вызваны были".
После того, как "решено положительно, что я не могу вселять никакого доверия", не понимаю, говорю я, что хотите вы сказать мне в вашем последнем письме: "Спасите вашу затронутую честь! Ваше присутствие может вернуть вам умы".
Подразумеваете ли вы под этим мое нахождение при армии? И каким образом согласовать эти два совета, один другому столь противоположные? После того, что я пожертвовал для пользы моим самолюбием, оставив армию, где полагали, что я приношу вред, снимая с генералов всякую ответственность, не внушаю войску никакого доверия, и, поставленными мне в вину поражениями, делаю их более прискорбными, чем те, которые зачли бы за генералами: судите, дорогой друг, как мне должно быть мучительно услышать, что моя честь подвергается нападкам.
Ведь я поступил, как того желали; я же только желал что быть с армией, и до назначения Кутузова, я твердо решил вернуться к ней, отказался же от этого лишь после, отчасти по воспоминанию, что произошло в Аустерлице от лживого характера Кутузова, отчасти по вашим собственным советам и многих других одного с вами мнения.
Если вы спрашиваете, почему я не поехал в Москву, скажу в ответ, что "я не говорил никому на счет этой поездки, и никому ничего не обещал".
Ростопчин, в своих письмах, очень просил меня приехать в Москву; но писал он об этом до отступления от Смоленска, следовательно во время моей поездки в Финляндию, когда я не мог этого сделать.
А затем, в письме от 14-го августа, напротив, он пишет: "Теперь, Ваше Величество, перехожу к самому важному, т. е. к вашему прибытию сюда. Нет никакого сомнения, что ваше присутствие возбудит еще больше восторженности, но, если до вашего приезда дела не будут к нашей выгоде, общая тревога только увеличится от вашего присутствия; и так как вам, ни в каком случае, нельзя рисковать собою, то лучше будет, если вы решитесь отложить ваш отъезд из Петербурга до получения каких-нибудь известий, которые изменят к лучшему настоящее положение дел".
Разберемте же, мог ли я поехать в Москву? Как раз было установлено, очевидно, что я собою приношу армии больше вреда, чем пользы, приличествовало ли мне быть там, куда стягивалась армия, отступив от Смоленска?
Для меня недопустима была мысль, что Москва будет оставлена таким недостойным образом; но я должен был, однако, допустить эту возможность после одного или двух проигранных сражений. Каково было бы мне в Москве, и не за тем ли бы я приехал туда, чтоб, вместе с другими, собрать пожитки и убираться из нее?
Посмотрите еще, по расчету времени, мог ли я поспеть туда вовремя, или нет? Я выехал в Финляндию тотчас по возвращении Бентинга, чтоб быть там к условленному дню. В Або, я провел с наследным принцем только три дня.
Вы согласитесь, что это не особенно много. В Петербург я вернулся с 21-го на 22-ое. Предположив, что я выехал бы на другой же день, я прибыл бы в Москву только 26-го: следовательно, я не имел бы даже возможности остановить гибельное отступление, сделанное в ночь сражения и погубившее все.
Судите, чем бы я был тогда в Москве? Не сделали бы меня одного ответственным за все события, происшедшие от этого отступления, раз, что я был так близко, (и это было бы справедливо), а между тем, мог ли я помешать случившемуся, когда пренебрегли воспользоваться победой и потеряли благоприятные минуты?
Я бы, значит, приехал для того только, чтоб на меня легла тяжесть позора, до которого довели другие? Напротив, мое намерение было воспользоваться первой минутой действительного преимущества нашей армии над неприятельской, (которая бы тогда отступила), чтоб, действительно, приехать в Москву.
Даже после известия о битве, 26-го я выехал бы тотчас, не напиши мне Кутузов, в том же рапорте, что он решил отступить на шесть верст, чтоб дать отдых войскам. Эти роковые шесть верст, отравившие мне довольство победою, вынудили меня подождать следующего рапорта; из него я увидел ясно только одни бедствия.
Вот точное изложение обстоятельств, дорогой друг. К этому я дам вам и другие сведения, которые, может быть, поразят вас.
Нынешней весной, перед моим отъездом в Вильну, я был предупрежден из надёжного источника, что непрестанный труд секретных агентов Наполеона должен был быть направлен к подорванию всевозможными способами, народного доверия к правительству, чтобы тем поставить его в прямое противоречие с народом.
Что Наполеон, для достижения этой цели решил, если я буду при армии, приписывать мне все могущие случиться потери и выставлять меня честолюбцем, пожертвовавшим безопасностью государства, лишив более опытных полководцев возможности одерживать победы над врагом и что, напротив, если меня не будет с армией, то отнести это к недостатку храбрости моей.
Но это еще не все. По этим же самым сведениям, адский этот замысел имел целью вселить раздор в нашей семье. Не удивитесь ли вы, когда я вам скажу, что дней за 8 за 10 до моего отъезда, меня предупредили, что именно с вас и начнут действовать, употребив все усилия, чтоб выставить меня в ваших глазах в самых невыгодных красках?
Ваша ко мне дружба, открывавшая вам постоянно мое сердце и все мои помыслы, оставила меня совершенно спокойным и я не придал этому никакого значения. Точно также хотели и на мне сделать попытку вселить во мне некоторое беспокойство относительно вас, но вскоре же убедились, что это будет напрасная трата времени.
Чтоб успеть в этих адских каверзах, люди совершенно к ним непричастные (в числе их были и Архаровы), но напуганные тем, что могло дойти до их слуха, должны были сделаться (того не сознавая и думая выказать даже свое усердие), эхом этих толков, распространенных первоначально агентами Наполеона, чтоб этим путем толки дошли, наконец и до нас, а действительные их выдумщики остались скрытыми.
Время, в которое особенно все эти пружины предполагалось пустить в ход, приноравливалось к занятию неприятелем одной или обеих столиц. Здесь, в Петербурге я ежедневно имею случай убеждаться, как точны были предупреждения, полученные мною весною, а ваше последнее письмо немало способствует в доказательстве сему.
Пока я первый согласен признать, что при наших "несчастных теперь обстоятельствах", подобные подвохи находят всевозможные способы к достижению успеха, а распространители такого рода толков имеют, естественно, много последователей.
Что до меня касается, единственно за что я могу ручаться это, что мое сердце, все мои намерения и мое рвение будут клониться к тому, что, по моему убеждению, может служить на благо и на пользу отечеству.
Относительно таланта, может, у меня его недостаточно: но "ведь таланты не приобретаются, они дар природы". Чтоб быть справедливым, должен признать, что ничего нет удивительного в моих неудачах, когда я не имею хороших помощников, терплю недостаток в деятелях по всем частям, призван вести такую громадную машину, в такое ужасное время и против "врага адски вероломного, но и высоко талантливого", которого поддерживают соединенные силы всей Европы и множество даровитых людей, образовавшихся за 20 лет войн и революций.
Вспомните, как часто в наших с вами беседах мы предвидели эти неудачи, допускали даже возможности потерять обе столицы, и что единственными средством против бедствий этого жестокого времени мы признали твердость.
Я далек от того, чтоб упасть духом под гнетом сыплющихся на меня ударов. Напротив, более чем когда либо, я решил упорствовать в борьбе и к этой цели направлены все мои заботы.
Признаюсь вам откровенно, что мне гораздо менее тяжело, когда меня не понимает народная толпа или множество людей мало меня знающих или даже вовсе не знающих, нежели когда это непонимание я вижу в тех немногих лицах, которым я посвятил все мои привязанности.
Но, клянусь вам Богом, если подобное горе присоединится ко всему, что я теперь переношу, я не стану обвинять этих людей, а отнесу это к обычной участи людей несчастных, которых все покидают.
Простите, добрый мой друг, что так утомил ваше терпение и длинным моим посланием, и временем, на него употребленным, имея его очень мало в моем распоряжении, при моих ежедневных работах.
Теперь, я должен дать вам отчёт о второстепенных предметах. Мне не удалось добиться от Матушки Екатерининскую ленту для княгини Волконской: она и сама писала вам об этом, и я нашел, что "она недоступна к этому предложению".
Что касается Гагарина (Иван Алексеевич), мне положительно невозможно его повысить, так как ему пришлось бы обогнать Салтыковых и многих других сенаторов, имеющих перед ним старшинство.
Вообще, в дни таких важных событий, мне кажется, нужно приостановиться наградами, давая их только тем, которые проливают кровь свою за отечество.
По привычке "писать вам обоим вместе", скажу вам, дорогой Георгий, что, в настоящую минуту, вы мне гораздо более полезны во главе ваших трех губерний (здесь Тверской, Новгородской и Ярославской) и в ведомстве путей сообщения, нежели в главной квартире.
В такое время, когда неприятель всевозможными средствами хочет привести в расстройство внутренние дела, никакие средства не будут лишними, чтоб помешать ему в этом и поддержать порядок.
Никогда ваше генерал-губернаторство над этими тремя губерниями не было так важно. Наш единственный способ сообщения с прочими частями империи проходит теперь через Ярославль; половина Москвы в нем, да и много еще других уважительных причин.
Если вы мне поддержите порядок и спокойствие в трех ваших губерниях, вы сделаете этим величайшую пользу и мне, и государству.
Итак, я кончаю, призывая вас обоих к стойкости и твердости. Вы так часто советовали мне их, что, теперь именно, для вас самих случай выказать их; и верьте, что против внутренних смут гораздо больше нужно и той и другой, чем против врага.