Тяжёлое наследство и сложные щи
Хан Бату - царь Батый русских летописей - для изучения очень непрост.
Один и тот же человек въехал в историю как величайший разрушитель, в одну цену со своим яростным дедом, и как один из самых впечатляющих творцов системы. Само это прозвище, которым чингизида Бату наградили посмертно, очень о многом говорит. Если пытаться перевести это с имперского монгольского, то получится "справедливый", "праведный" - или даже скорее "правильный" хан - как бы "живущий по верным понятиям". И ведь они воспринимали это очень серьёзно. Авторитет этого человека был таков, что через годы и годы после его смерти на его установления ссылались, как на финальный довод в любом споре. Когда Калита пытался выжать из новгородцев дополнительную дань, отобрать у них "закамское серебро", стоило только новгородским послам сказать в Сарае "А при царе Батые не так было заповедано!" - и ордынские власти тут же встали на их сторону против своего московского любимца.
И при этом всём - звенящее ничто на месте материальной памяти. Нет монументов. Нет торжественной усыпальницы с хвалебными надписями. Нет даже кодифицированного текста его законов. Но осталась огромная память, отражённая в первую очередь вот в этом почтительном титуле.
А ведь начиналось всё совсем не так удачно, и когда Бату, совсем ещё щенок, только начинал свой долгий путь, могло бы показаться, что шансов добиться чего-то у него ой как мало, а больше всего вероятно, что он сложит голову под ближайшим кустом.
Как сложил свою голову его отец, Джучи-хан, старший сын Чингиза.
Чингиза ли? Этого человека с самого детства преследовали ужасные и обидные подозрения. Боортэ, возлюбленная супруга Тэмучжина, во время войн за объединение Монголии попала в плен к враждебному племени, и восемь месяцев была наложницей тамошнего князя. Был ли Джучи сыном Чингиза, зачатым аккурат перед пленением его матери - или сыном истребленного со всем своим народом вожака, родившимся немного прежде срока? Сам Тэмучжин тоже мучился сомнениями, и то осыпал старшего сына милостями, то отдалял от себя. Мягко говоря, нездоровая атмосфера, и Джучи вырос человеком нервным и не очень надёжно сцепленным с реальностью. Он то и дело кидался в разные авантюры, первым вызвался в поход за пределы Монголии, регулярно пускался в крайне рискованные охоты - как будто пытался доказать всему миру, что он на самом деле самый настоящий Чингизид.
На одной из таких вот буйных облав в степи он и погиб. Упал с коня и сломал шею - уйдя из мира первым из Чингизовых сыновей, раньше даже самого Чингиза.
Есть довольно распространённое мнение, что погиб он не сам собою. И у этой теории есть определенные основания: братья Джучи не любили. Его главным врагом был второй по старшинству сын, Чжагатай - понятно, почему; если считать, что Джучи не сын Чингиза, то старшинство в роду должно бы принадлежать Чжагатаю! Братья ссорились и бешено ругались все время, однажды устроили безобразную сцену с дракой прямо во время государственного совета - и удолбавшийся об них обоих Чингиз по итогам объявил своим наследником третьего сына, добродушного и надёжного Угэдэя. Отлично, теперь оба старших ещё и начали меряться, кто из них больше виноват в потере ими обоими верховного достоинства - ненависть только окрепла. Эта рознь продлится веками, если что; Золотая Орда Джучидов и Чжагатайский Улус так и будут смотреть друг на друга волками, до самых чёрных дней Тамерлана. Но так или иначе, подозрения в смерти отца Бату пали на Чжагатая сразу же, хоть никто ничего так и не смог доказать.
Вот такое забавное наследство получает совсем ещё юный Бату - на момент смерти отца ему и двадцати нет: с одной стороны - Джучи успел завоевать немалый улус и разрешение от хана двигаться дальше на Запад; с другой стороны - половина империи считает, что кровных прав на власть у этого бладлайна нет вообще. Правда, самого Бату Чингиз-хан скорее любил; ещё в детстве не раз прилюдно называл его своим достойным внуком, брал на колени и прочее; но привязанность Чингиза - вещь ненадёжная. И кроме того, Основатель ненадолго пережил своего старшего сына. А что принесёт потомкам Джучи правление Угэдэя - было совершенно неочевидно.
Хан Угэдэй... Фигура на самом деле совершенно недооценённая. На фоне своего отца он меркнет настолько, что имени-то его не все припомнят. А между тем это был человек очень мудрый, осторожный и жизнелюбивый, посвятивший всю свою жизнь изданию отцовских черновиков упорядочиванию и приведению к гармонии чудовищного государства, возникшего в одночасье и совершенно не понимающего, что ему самому с собой делать. Угэдэй не любил войну. Вообще не любил. Воевал по необходимости, но идеалом его была такая политическая ситуация, при которой бы, по его собственным словам, "в блаженстве возлежал монгольский люд, беспечно ноги протянув и руки по земле раскинув". И он получает под начало страну, все ещё дымящуюся от крови, и семью, где половина народу смотрит волком на другую. Забегая вперёд - Угэдэй справится со своей задачей. Он проведет разумные реформы, прекратит истребление китайцев, назначит лояльных местных людей организовывать самоуправление. Но у него есть проблема. Чингиз категорически завещал возобновить и продолжить Великий Западный Поход; дойти до края степей и обеспечить имперское господство надо всеми окружающими степи осёдлыми народами. Просто так игнорировать волю Основателя было невозможно никак. Угэдэю очень, очень нужен был человек, который возьмётся за это дело, взвалит на себя ответственность и руководство и даст ему, таким образом, спокойно заниматься внутренними делами.
Ну вы понимаете, да? Они нашли друг друга. Бату увидел свой шанс, нет, свой ВЕЛИКИЙ И ЕДИНСТВЕННЫЙ ШАНСИЩЕ доказать всему мирозданию, что он - Чингизид по праву крови и духа. А Угэдэй получил прекрасную возможность собрать всех излишне пассионарных товарищей и сплавить их к собакам собачьим за пределы империума, чтоб они не пытались геройствовать прямо тут, на уже умиротворённых землях. Поэтому когда Бату вскочил с криком "Я, я, я, это моё наследственное направление, Чингиз обещал запад Джучи, дайте мне!" - Угэдэй с облегчением ответил "Да ты, конечно, ты, кто ж тебе запретит" - и приказал собирать войска.
Двенадцать туменов, товарищи. Двенадцать. Полных. Туменов. Это сто двадцать тыщ суровых человеческих рыл и ещё не менее трехсот тыщ дружелюбных конских морд. Силища вообще-то страшная до жути. Неудивительно, что русские летописи повышают это число чуть не до полумиллиона (которому требовалось бы полтора миллиона коней; в целом, можно было бы уже и не воевать, просто прогнать этот гигатабун туда-сюда, всё бы само от топота рухнуло). Так или иначе, задача тоже стояла огромная: взять с боя всю западную Евразию. Надо сказать, что монголы при этом географию представляли не очень, и масштаб материка оценивали несколько скромнее, чем оказалось в реальности. Но тем не менее им было вполне очевидно, что придётся впрячься хорошенько, и один полководец, конечно же, с этим не справится. Бату шёл не один.
Это был "поход юных". Самому Бату, судя по всему, не было ещё и двадцати пяти. Его соратники были так же молоды. На войну отправился Гуюк, сын самого Угэдэя; он в будущем станет злейшим врагом Бату и, взойдя на престол Великого Хана, чуть не обрушит империю в междоусобную войну. В дальний путь собрался Мункэ, сын младшего отпрыска Чингиза, Толуя. Он тоже станет потом Великим Ханом, одним из самых удачных за историю империи; это он будет принимать у себя папского посла Рубрука и установит первым нормальные договорные отношения с Западом. В общем, многим и многим эта война обеспечит блестящее будущее.
Мозгом похода и, судя по всему, действующим верховным стратегом войска стал Субэдэй-багатур. Удивительная фигура, между прочим. Старый, толстый, мудрый Субэдэй был одним из лучших полководцев в империи вообще, начинал ещё в те дни, когда Чингиз со скрипом объединял Монголию; потом он приключался на западе во время разведывательного похода Двух Безумных Туменов. Двадцать тысяч человек во главе с Субэдэем и куда более долбанутым его другом и товарищем по имени Чжэбэ прошли кавказскими перевалами, устроили погром в половецких степях, наткнулись на русских князей и как-то случайно разбили их наголову в битве на Калке. После чего вернулись домой и рассказали Чингизу, что земля-то там велика и обильна, но вот с порядком там куда сложнее, и завоевать всё это будет можно, нужно и интересно. То есть весь этот нынешний поход стал возможным именно благодаря Субэдэю. Сам ли он вызвался над ним шефствовать или Угэдэй-хан решил, что инициатива наказуема - история умалчивает.
Так или иначе, с Субэдэем Бату очень повезло. Эти двое станут ближайшими друзьями и партнёрами, Субэдэй будет учить Бату стратегии и тактике, опекать его и успокаивать ему нервы в сложных ситуациях, давать осторожные и ненавязчивые советы, в общем - станет его правой и левой рукой и запасной головой по совместительству. Чем-то этот болезненно гордый и неожиданно умный юноша Субэдэю очень приглянулся, и он принял твердое решение связать свою жизнь с его судьбой и историей.
И вот Бату, ещё совершенно не свыкшийся с ролью военачальника, отдаёт приказ; и когда начинается лето, громада великого войска приходит в движение. Через степи Средней Азии, мимо обугленных руин хорезмских городов; минуя почти безлюдные ещё пространства, которым потом суждено будет стать Казахстаном; вдоль каспийского берега. Кости брошены; Бату идёт навстречу сам себе.
"Они пришли, как лавина...
Все, что мы о ней знаем - что она была шаманкой.
И, судя по всему, шаманкой незаурядной, возможно, одной из главных шаманов войска. В доме Чингиза была принята определенная веротерпимость, узаконенная и в Чингизовой Ясе; младший брат Бату, хан Берке, был мусульманином, сын Бату, Сартак, с детства увлекся христианством; но сам Бату до самой смерти оставался приверженцем классического монгольского анимизма, так называемого тенгрианства. Естественно, без шаманов, толкователей и проводников воли духов и предков, он в путь бы не пустился.
Первое посольство к правителям земли, назначенной целью похода - очень важное дело. Значит, Бату глубоко доверял этой женщине, а она была готова рискнуть ради его дела своей жизнью - ещё со времён Калки было известно, что русские имеют неприятное обыкновение убивать послов. Но по Чингизову закону начинать войну без посольства было категорически запрещено; войну надо было объявить, и для этого нужно было, чтоб противники выказали непокорность воле хана и Великого Неба. И шаманка, имени которой мы так и не знаем, предстала перед князем Рязани, первого русского города на пути Бату, и рязанскими боярами, и с ней пришли и встали у нее за плечами двое избранных воинов из кешика, священной и почётной ханской гвардии.
За спиной войска остался невероятный маршрут от самого Высокого Каракорума в сердце монгольских степей; провести такую массу людей и лошадей настолько далеко было настоящим логистическим подвигом. За спиной осталась стремительно покорённая и разгромленная до углей Волжская Булгария, остались приведенные к покорности и согласию половецкие, башкирские и аланские племена. Всё это задержало тумены неожиданно ненадолго; поход был объявлен в 1235, а теперь у дверей стояла осень 1237 года, и кое-кто в монгольском войске даже имел представление о том, что именно столько лет назад родился Христос.
Так или иначе, что же наша шаманка-посол предлагает рязанскому князю? А то же самое, что и всем остальным. Требования к покоряемым народам так же кодифицированы в Ясе, как и все остальное. Бату предлагает князю склониться перед ханом и признать его вселенскую власть; и в знак этого передать ему, как наместнику и вершителю ханской воли, десятую часть доходов княжества, десятую часть людей - ремесленников, воинов и прислуги, десятую часть от скота и десятую часть от коней каждой масти. Кроме того, князья должны были со своими дружинами присоединиться к походу или по крайней мере предоставить проводников.
Требования суровые, но не чрезмерные. Княжество могло выполнить их - и выжить. Но рязанцы решают иначе. Трудно сказать, что тут подействовало сильнее: недооценка сил Бату? гордость? вера? надежда на помощь других земель? Подозреваю, что сама фигура посланницы сыграла здесь негативную роль. Это Бату мог считать, что оказал Рязани честь, посылая настолько доверенного человека; а для рязанского князя "баба-чародейка" в качестве посла выглядела едва ли не оскорбительно.
Так или иначе, ответ рязанцев всем известен: "Когда мы умрём, тогда и всё ваше будет".
Что тут скажешь? Так и вышло.
Загадка, чёртова загадка. Для русских князей в этой истории характерны две особенности поведения. Во-первых, они категорически отказываются, один за другим, подчиниться монголам. Во-вторых, они так же категорически не хотят помогать друг другу. Рязань просила помощи у Владимира ещё заранее, орда Бату не могла двигаться незаметно! Юрий Владимирский отказал. Впоследствии ему на помощь тоже никто особо не придёт. Так же в одиночку будет сражаться и Галич, и Козельск, и Киев. Месяц за месяцем русские города будут с надменной отвагой вставать против войска чужаков - и гибнуть, гибнуть, гибнуть один за другим. Я не понимаю. Я не уверен, что когда-либо смогу понять.
Так или иначе, на месте Рязани больше нет города; и нет до сих пор - чудом выжившие остатки рязанцев отстроились потом на новом месте; а окрылённая первой победой армия стремительно движется дальше. Подступающая зима ей не помеха. Замёрзшие реки - великолепные дороги, а что до температур... Ну, в Монголии зимой градусник стабильно уходит за минус сорок. Ужасающая Русская Зима кажется Бату, его воинам и, что немаловажно, его лошадям очень комфортным и теплым периодом. В самый раз для войны. Реки хороши ещё и тем, что большая часть - да что там, практически подавляющее большинство - городов так или иначе к рекам привязаны, и следуя по течениям, ты так или иначе рано или поздно наткнешься на очередное княжество. Леса монголы не любят, он их почти пугает - чужой и неприятный ландшафт - а реки привычны и милы.
Кстати о реках. На пути на Русь Бату переживает самую важную встречу в своей жизни. Пройдя вдоль побережья Каспийского моря, орда выходит к устью Волги.
Волга делает с Бату и его людьми что-то невероятное. Субэдэй, конечно же, рассказывал о ней; но одно дело рассказы, другое - увидеть собственными глазами. Ни Сырдарья, ни Амударья, ни, конечно же, пересыхающие в нижних течениях и ненадёжные Керулен и Онон не могли подготовить молодых монголов к этой встрече. В монгольских источниках можно до сих пор найти фрагменты песен, посвященных Реке Рек, спонтанно сочинённых воинами Западного Похода именно тогда. Потом будут ещё, конечно; потом будут и Днепр, и Дунай; но Волга была первой, и навсегда осталась для Бату Той Самой Рекой. Он сознательно задержал отправление войск на Русь из булгарских пределов; формально - чтоб дать войскам отдохнуть, но по-моему, ему просто хотелось побыть у Реки подольше.
И что-то мне подсказывает, что уже тогда Бату начал задумываться о самом важном решении в своей жизни. О том, чтобы остаться здесь навсегда. Это пока ещё не звучит нигде, он не говорит об этом открыто - разве что, может быть, с кем-то самым доверенным, но мы этого уже никогда не узнаем. Субэдэй тот же дневников не вел и мемуаров не сочинил.
... Так или иначе, на пепелище Рязани о далеко идущих планах было думать ещё рано. Перед Бату лежала совершенно офигевшая от его появления огромная и всё ещё непокоренная Русь.
Следующей целью единой армии был, естественно, Владимир. Город вообще-то был прекрасно укреплён. Проблема была только в том, что владимирский князь, так и не дождавшись помощи, схватил дружину и поскакал собирать подмогу лично, оставив в городе сравнительно небольшие силы. Он был уверен, что монголы подойдут к стенам ещё нескоро, хорошо если к весне; большая сила, медленное движение, да ещё и целая система небольших крепостей типа Москвы, которые должны были их замедлить.
Но у монголов нет обоза. Нет пехоты. Артиллерия лёгкая, разборная, сделанная по лучшей на тот момент в мире китайской технологии. Монгольское войско движется со скоростью лошади, с небольшими перерывами на тебенёвку. Так что на дорогу от Рязани до Владимира у Бату ушло меньше двух месяцев. Коломна и Москва были взяты настолько быстро, что даже не успели отправить гонцов; и явление туменов под Золотыми воротами оказалось для гарнизона полной неожиданностью. Владимир продержался несколько дней и рухнул, как та Ниневия: вдребезги, в мелкое кровавое крошево. Город спасло от судьбы Рязани только то, что потери у монголов были внезапно меньше, и это удержало их от того, чтоб в ярости снести Владимир с лица земли целиком.
Во Владимире (или даже по пути к нему) Бату наконец-то достаются в достаточном количестве учёные пленники и карты. Субэдэй и до этого предлагал ему разделить силы - было уже очевидно, что русские города можно брать и несколькими туменами. Но до сих пор Бату всё-таки нервничает. Он всё ещё ожидает, что русские объединятся, и против него выступит совместное войско северных городов. А поражения он себе не может позволить буквально ни одного - пока что большая часть войска всё ещё смотрит на него с недоверием.
После Владимира становится очевидно, что генерального сражения просто не будет; а авторитет командующего после нескольких блестящих побед сильно возрос. И Бату, пусть и поколебавшись, принимает решение. Армия разделена. Бурундай, один из лучших темников, старый опытный волчара - немногим младше Субэдэя - отправляется на охоту за князем Юрием, засевшим в Ярославле с теми невеликими союзными силами, что ему удалось собрать. Владимир надо добить до конца, а пока жив и деятелен князь, живо и княжество. Байдар-хан, ещё один чингизид, идёт на Стародуб и Кострому; его задача - закончить подчинение волжской долины. И, наконец, Гуюк, сын Угэдэя. Его задача - взять богатый и мощный Переяславль.
Гуюк - сын Великого Хана и вероятный наследник его власти. И с самого начала - самый проблемный чингизид в войске. Он ненавидит Бату за то, что тот руководит походом, которым, конечно же, должен был командовать он. Он напрямую высказывает всё то же самое, навязшее в зубах, сомнение в чистоте крови дома Джучи. Он - потенциальный источник больших неприятностей. Доверив ему собственное войско и поручив ответственное дело, сулящее большую добычу, Бату надеется загладить конфликт. Забегая вперёд - ничего из этой идеи не выйдет. Гуюк готов видеть во всех инициативах Бату только плохое; он скорее оскорбляется тому, что его отослали от основных сил, и видит в этом внезапно унижение своего ханского достоинства. Среди доверенных ему бойцов он начнёт самыми разными способами распространять дурные слухи о Бату и пытаться всячески привлечь их на свою сторону - против собственного верховного полководца.
А Бату и Субэдэй, совершив положенные возлияния духам и взяв с собой гвардию-кешик и основные силы армии, идут на запад. К Дмитрову, Ламскому Волоку и Твери, чтобы затем свернуть на Торжок. Но истинная цель их лежит дальше, и эта цель - Господин Великий Новгород, последняя и древнейшая из столиц русского севера. От пленников Бату наслышан и о богатстве Новгорода, и о его независимости; взять этот город - это поставить великолепную точку в первом этапе кампании. Этого он никому не доверит. Это он сделает сам. Его пока что не смущает даже то, что заканчивается зима, и путь обещает стать гораздо менее удобным; он считает, что теперь ему уже торопиться совершенно некуда, и в сущности он прав. Но дело обернётся совершенно неожиданной стороной...
Трудно быть Гуюком
Торжок горит уже второй день. Ни мощная крепость, ни собранное со всех концов здешней земли ополчение не спасли город. Крупнейший перевалочный торговый центр, великая ярмарка всей северо-западной Руси - в этом городе Бату и его монголы взяли сказочную добычу. И, умирая под стрелами, саблями и снарядами камнеметов, несчастные жители Торжка с болью и яростью смотрят в последний раз на север. Туда, откуда должны были придти им на помощь могучие полки Господина Великого Новгорода, их города-сюзерена. Откуда должен был явиться с дружиной Александр Ярославич, избранный новгородский князь. Но не пришёл.
Над Юрием Владимирским и его наспех собранным войском небо темно от стрел. Битва у реки Сить длится весь день, черный и страшный день четвертого марта 1238 года. Русские дерутся отчаянно и люто, позади них уже даже столицы нет, пал стольный Владимир; они дерутся за свой последний шанс, и это первое из сражений, где монгольские войска несут реально большие потери - старый волк Бурундай теряет в этом бою чуть ли не половину доверенных ему сил. Но войско князя окружено, бежать некуда, и, не желая больше идти в опасный ближний бой, монголы методично и безжалостно уничтожают его шквальным лучным и артиллерийским обстрелом. И перед смертью - а он погибнет на этом поле, последний правитель мёртвой земли - Юрий Всеволодович смотрит на юг. Оттуда мог бы придти с подмогой его младший брат, отец Александра Новгородского, Ярослав, который в это время удерживал престол в Киеве. Юрий звал его, посылал к нему гонцов, но глухое молчание было ему ответом. Да, братья плохо ладили, как это всегда водилось в Рюриковом роду; но Юрий все равно надеялся. Надежда оказалась тщетной. Ярослав не пришёл.
Поражение на Сити и падение Торжка - это последние битвы Северо-Востока. Ни одного значимого города, способного сопротивляться армии Степей, в этом краю больше попросту нет; и ни одного князя, способного возглавить войско. Это победа. Бату доказал себе и всему миру, что Небо считает его истинным чингизидом, даже если не все люди согласны с этим. Победу не омрачает даже появление Гуюка, раздувающегося от гордости после своей первой самостоятельной битвы - Переяславль уничтожен, невзирая на то, что жители, обессилевшие от страха, были готовы сдаться; Гуюк не пожелал их слышать, ему было важно взять славу с боя. Бату готов закрыть на это глаза и приветствовать своего кузена как победителя. Он не наказывает и Бурундая, черного от стыда после потери стольких воинов; напротив, утешает его и поит кумысом из своих рук, называет завершителем войны. Он Хан, он может дарить милость. Радуясь, что войско снова едино и все задачи выполнены, хохочет полководец Субэдэй; он тоже доволен своим учеником. Даже учитывая, что тысячи людей погибли и тысячи раненых отправлены обозами по уже усмирённой Руси обратно на Волгу, лечиться и приходить в себя, под рукой Бату все ещё не меньше девяти полных туменов. Этого вполне достаточно для того, чтоб двигаться дальше на Север. Чтоб Новгород пал.
И именно в эти дни, когда армия устало раскинулась колоссальным лагерем вдоль дороги на Игнатьев Крест, в шитой золотом юрте Бату появляются послы. Первые русские послы за всё это время.
Ярослав, наследный князь Владимирский, и Новгородское Вече просят у Бату мира. Они готовы присягнуть ему и признать его власть, отдав свои земли в руки Империи Чингиз-хана и Вечного Неба.
... Что за выбор стоит сейчас перед Бату-ханом.
Понимаете, ведь если следовать Ясе дословно, она не оставляет здесь никакой возможности договориться. По всем канонам монгольской имперской идеологии сдаться предлагают один раз, и каждый верховный правитель решает это за себя и свой народ. Владимирский князь отказался. Он был формальным сюзереном Новгорода и вообще всего Севера. Его отказ действует в отношении всей его династии. Так было везде: в Китае, в Хорезме, в кара-киданьском краю... всюду, куда дошли монголы. Власть местных князей, если они в самом начале отвергли мир, должна быть полностью свергнута, на их место должны быть посажены совершенно другие люди, их земли должны быть перевёрстаны. Таков был закон.
Но Бату на Руси уже какое-то время. Он допрашивает пленников, интересуется всем, что имеет отношение к этой земле. Он знает, что Новгород де факто давным-давно независим. Он знает, что каждый князь-Рюрикович держится своего удела, и брат на брата ходит войной. Он понимает, что русские вообще не мыслят в это время никакими идеями государственного единства в масштабах территории былой Руси. Он понимает, что механическое соблюдение Ясы здесь абсурдно... и главное - что после этого придётся уже действительно зачищать всё до грунта.
И он принимает решение.
Он соглашается действовать так, как если бы к нему пришли договариваться сразу же, а не после полугода войны.
Он соглашается заключить мир с Владимиром и Новгородом и принять их вассальную присягу.
Он утверждает право князя Ярослава на владимирский престол - пока только временно, обязуя его явиться для формальной присяги в волжскую ставку.
Он позволяет Ярославу вернуться во Владимир и начать восстановление города и земли. Даже выдаёт ему для похорон тело его брата.
На самом деле это одно из самых мудрых решений в его карьере, хотя на тот момент с ним не согласен почти никто, сомневается даже верный Субэдэй. Во-первых, он таки спасает войско от сложнейшего испытания - люди и кони утомлены, а весна вступает в свои права, и до Новгорода надо ещё добраться через вёрсты и вёрсты сплошного болота. Но главное - в другом; с этого момента у Бату не будет более верных вассалов, чем "новая генерация" владимирских князей. Ярослав и Александр станут последовательно проводить его политику, посредничать между ним и его новыми подданными; взойдя на княжеский престол, Александр самостоятельно подавит несколько бунтов против имперской власти - и не поддержит даже восстания собственного брата. Князья даже откажутся от союза с Европой, когда на север придут крестоносцы, наоборот - выступят против них. С Новгородом сложнее, мятежный дух в этом городе был силён исторически - но тут опять же сыграет свою роль Александр Ярославич; после того, как при помощи монгольского отряда он разобьёт вторгшихся тевтонов, Новгород до известной степени будет есть у него из рук - и опять же простит ему даже суровое подавление местного бунта. В будущем - и уже скором будущем, ещё при жизни самого Бату и его первых преемниках - Новгород станет "северными торговыми воротами" нового государства, и все века существования Орды он будет богатеть сам и обогащать её; и здесь ему сильно поможет то, что он так и не был разорён.
Благодаря этим людям Бату начинает действительно править своей захваченной землёй. История Бату-хана ещё очень далека от завершения; но история "царя Батыя" начинается здесь.
... Когда об этом узнаёт Гуюк, у него от ярости манифестируется эпилепсия. В буквальном смысле. Войско, с облегчением узнав о завершении кампании, медленно пускается в обратный путь, на "летние квартиры", в благодатную волжскую степь, где их уже ждут подкрепления из Империи и поправляющиеся раненые однополчане; а Гуюка везут за войском в паланкине. Приходит в себя он только через пару недель; как раз когда армия подходит к удачно стоящему на пути городу Козельску-на-Жиздре.
Бату вообще не собирался сюда идти. Но прямой путь на юг отрезан весенним половодьем; приходится, кое-как рассчитывая на ненадёжных местных проводников, двигаться сильно обходным путём, рассылая разведку во все стороны и неизбежно ещё больше замедляясь. После великолепной зимней войны Бату откровенно скучает; и небольшой, но неплохо укреплённый городок кажется ему неплохим способом развлечь себя и войско, пополнить припасы и завершить кампанию ярким жестом. Козельск не относится к юрисдикции владимирских князей, так что нового вассального договора это тоже не нарушит. "Ну давайте, батыры, сковырните мне его дня за два! Кто быстрее на стену?"
Безумный город Козельск сопротивляется семь недель.
Семь. Чёртовых. Недель.
Трудно сказать, что сыграло главную роль. Усталость монгольских бойцов? Удачное расположение крепости, ещё и усугубленное половодьем - город по сути превратился в остров? Или тем, что сам Бату не придал этой осаде особого значения и не подготовился толком? Так или иначе, это самая славная для русских страница этой войны вообще. Непропорционально, просто гротескно славная. Я, честно сказать, всё время, пока знал эту историю по нашим учебникам, был совершенно уверен, что она - просто вымысел. Чтоб русским за своё общее поражение не так обидно было. Но потом я обнаружил её в монгольских и арабских текстах. Ровно в таком виде. Нет, Козельск - был, и страшная осада его была, и прозвище "Злой Город" действительно звучало. Бату теряет здесь больше людей, чем под Владимиром, и почти столько же, сколько в битве на Сити.
И здесь, конечно, до известной степени виноват сам хан. Всё-таки Бату ещё слишком молод, чтоб всегда и везде принимать по-настоящему взвешенные решения. До сих пор он вёл себя вполне осторожно; но Козельск оказался для него отвратительным ударом по его личной гордости. А гордости там было ого-го, на троих бы хватило. Поэтому, хотя ещё на первой неделе осады тот же Субэдэй предлагает ему проигнорировать этот, называя вещи своими именами, заштатный городишко, и идти себе дальше, Бату закусывает удила и стоит под городом все эти два без малого месяца.
Город, конечно, пал. Но по морали армии это, естественно, до определенной степени ударило. Если бы не все предыдущие победы - тут бы и конец Бату как лидеру; так у него, конечно же, уже есть огромный "кредит доверия". Но тем не менее это была ошибка; и нашёлся тот, кто этой ошибкой сумел воспользоваться.
Первый же совет по прибытии на Волгу должен был стать личным триумфом Бату; вместо этого он превратился в безобразный скандал. Когда Бату на правах полководца и победителя первым поднял чашу с кумысом, Гуюк вскочил со своего места, и вместе с ним поднялись ещё несколько князей и темников. Всё время после Козельска сын Угэдэя втайне вёл с ними речи, и теперь решил, что настало время действовать открыто.
Гуюк произносит страстный спич. Он называет Бату "трусливой старухой, зачем-то повесившей на пояс колчан". Он утверждает прилюдно, что приняв покорность от Ярослава и Новгорода и отказавшись завершить разорение их земель, Бату нарушил Ясу, и Небо немедленно покарало его козельским позором. Он обвиняет Бату в смерти каждого из погибших на Сити, утверждая, что это произошло именно из-за его решения разделить войско. Он зовёт всех истинных монголов встать против Бату, покинуть войско и потребовать вместе с ним, Гуюком, справедливости у Великого Хана. После чего Гуюк и его сторонники покидают безнадежно испорченный праздник и становятся лагерем отдельно от войска. К ним сразу же присоединяются два тумена, и ещё один тумен собирается из разрозненных отрядов, один за другим откалывающихся от общего стана. Гуюк немедленно после этого, оставив командовать "своими" воинами верного человека, собирается и отправляется в Каракорум; Бату - назначенный и ответственный лично за всё полководец - не может оставить войска; всё, что он может - вслед Гуюку послать своего гонца со своей версией событий.
Давайте отдадим Бату должное. Ситуация очень непростая. Гуюк - сын правящего императора. Очень вероятный его наследник. Это склоняет многих к сомнениям; даже те, кто на самом деле вполне довольны командованием Бату, могут подозревать, что Великий Хан встанет на сторону своего сына просто по факту отцовской привязанности. Кроме того, Гуюк будет выступать перед отцом лично, а от Бату будет всего лишь посланник. И тем не менее Бату всё-таки умудряется удержать под контролем большую часть войска. Хорошо ещё и то, что особенно долго ждать решения из Каракорума не придётся: по всему пути армии с Востока успешно заложены так называемые уртоны - ямские станции с подменными лошадьми для гонцов, так что послания с Волги до Монголии доходят где-то за месяц, и столько же ещё обратно. Это "монгольский интернет", самая эффективная система связи своего времени.
Но так или иначе, товарищи, это были нервные, нервные, дико нервные месяцы. Мы, к сожалению, никогда уже не узнаем, о чем думал Бату в те дни. Судя по всему, ни с кем, кроме всё того же неизменного Субэдэя, он ни надеждами, ни опасениями не делился. Но как он за это время не поседел - непонятно. Все его достижения, все его победы - всё это может оказаться зря. Над его головой занесён меч. Он - и в лице его весь дом Джучи - стоит в шаге от такого краха, которого и представить себе пару лун назад было невозможно. И тем не менее он умудряется не запить и не спятить, и как-то внушать своим людям хоть какую-то уверенность. Он занимается обычными делами, организует отдых армии, укрепляет лагерь, постепенно преобразуя его в настоящий молодой город, активно договаривается со вчерашними разбитыми врагами - половцами и булгарами, вербуя из них пополнение войска. И ждёт. Ждёт. Ждёт.
И вот - с опозданием чуть ли не на полмесяца - запылила дорога. Но вместо одинокого измотанного гонца с посланием к лагерю приближается отряд тургаудов - личной дворцовой стражи Великого Хана, носителей его воли. С ними в лагерь возвращается хан Гуюк, сын Угэдэя.
Он едет в оковах, привязанный к седлу.
Хан Угэдэй, выслушав своего сына и получив письмо от Бату, полностью и целиком встал на сторону своего племянника. Одобрил все его действия. И, осыпав Гуюка бранью, бросил его под стражу, чтобы затем приказать отдать его Бату - на суд и возможную расправу. Потому что мятеж в военное время приравнивается к измене, и судить изменника - право полководца.
Вот подобного развития событий не ожидал вообще никто. Стойбище сторонников Гуюка распадается мгновенно; его воины униженно просят милости у военачальника. Субэдэй и другие верные Бату монголы ликуют так, что Волга готова выйти из берегов. Больше всего в шоке, наверное, сам Бату. Он, конечно, уважал Угэдэя и ждал от него справедливости... но случившееся даже для него было как-то слишком. Возможно, именно этим шоком и объясняется дальнейшее решение Бату.
Он полностью прощает Гуюка и позволяет ему снова возглавить тумен. Аргументируя это как их братскими связями, так и нежеланием чинить вред отпрыску ЛЮБИМОГО Великого Хана. А Угэдэя Бату теперь любит прямо-таки от всей души.
И вот тут мне становится жаль Гуюка уже всерьёз. После всего такого ещё и получить в морду ПРОЩЕНИЕ? Теперь им с Бату действительно ни в каком смысле не место на одной земле. Но Гуюк получил страшный урок. Он молчит, он смиряется, он благодарит. Он склоняется до земли перед милостивым ханом и полководцем. Но он запомнил всё. Думаю, где-то в это время безумие начинает овладевать этим человеком окончательно, и с последствиями этого ещё придётся разбираться всей империи.
А пока великий стан великой армии шумит и кипит, наконец-то справляя без помех пир победителей. А Бату с Субэдэем, успокоясь, начинают строить новые планы. В конце концов, война ещё не окончена - Запад ещё не покорён до конца...
Автор: Barunzir Daurug