Больничный коридор казался бесконечным. Артём, прижав к груди пакет с вещами, шагал за медсестрой, стараясь не хромать. Но каждый шаг отзывался тупой болью в бедре — будто кто-то вколотил в кость раскалённый гвоздь.
— Здесь будешь жить, — тётка в белом халате распахнула дверь с потёртой табличкой «№7».
Пахло лекарствами, варёной капустой и чем-то ещё — чем-то неуловимо грустным.
Палата была маленькой, с двумя кроватями, но второй тумбочки не было — только одинокий железный столик у окна. На подоконнике лежала засохшая веточка какого-то растения. Артём швырнул сумку на кровать и тут же вскрикнул — резкая боль пронзила ногу.
— Ты новенький? — раздался голос из-за двери.
Мальчик обернулся. В проёме стояла девочка лет десяти, опираясь на костыль. Чёрные волосы, заплетённые в две тонкие косички, тёмные глаза и гипс на левой ноге — от пальцев до колена.
— Да, — буркнул Артём.
— Меня зовут Кира. Я из восьмой палаты.
Он кивнул. Девочка, не смутившись его угрюмости, прихрамывая, подошла ближе.
— А тебя?
— Артём.
— Почему попал сюда?
— Упал.
— Я тоже. С велосипеда.
Она улыбнулась, и в этот момент в коридоре раздался голос медсестры:
— Кирочка, на процедуры!
Девочка скривилась, но послушно развернулась.
— Пока, Артёмыч.
Он не ответил.
Вечером, когда за окном уже стемнело, а больница погрузилась в сонное оцепенение, дверь снова скрипнула.
— Ты спишь? — прошептала Кира.
Артём, который ворочался, пытаясь найти удобное положение, приподнялся на локте.
— Нет.
Она прокралась внутрь, держа в руках что-то, завёрнутое в салфетку.
— Держи.
Развернув, он увидел две карамельки «Барбарис».
— Откуда?
— Утащила у Марьиванны, — девочка села на край кровати. — Она спит, как сурок, можно брать.
Артём развернул фантик и сунул конфету в рот. Кисло-сладкий вкус разлился по языку.
— Тебе нравится?
— Нормально.
— А я люблю. Особенно эти, — она показала на серебристую обёртку.
Так начались их ночные разговоры. Кира пробиралась к нему, когда медсёстры заканчивали обход, и они шептались, смеялись, играли в города. Она рассказывала про книги, которые читала, про то, как мечтает стать врачом «Чтобы никто не мучился, как мы». Он слушал, удивляясь, как много слов может быть в одном человеке.
Однажды она принесла газету.
— Давай сделаем журавликов.
— Зачем?
— Они исполняют желания.
Он фыркнул, но всё равно сложил несколько. Один из них — самый аккуратный — он спрятал под подушку. Хотел написать на нём что-то важное, но так и не решился.
3 ноября, в день выписки, Артём проснулся раньше обычного. Бабушка обещала прийти к обеду, а у него был план. Он достал журавля и карандаш.
«Ты как…»
Дальше не знал, что писать. «Ты как… лучшая»? «Ты как… тот самый человек»?
Пока он думал, дверь в палату распахнулась.
— Артёмыч, меня выписывают! — Кира влетела, сияя. — Мама уже внизу!
Он судорожно сжал журавлика в кулаке.
— Понятно…
— Ты что, расстроился? — она склонила голову.
— Нет.
— Врёшь.
Она неожиданно обняла его, быстро-быстро, и сунула что-то в руку.
— Держи. На счастье.
Когда она ушла, он разжал пальцы. В ладони лежала конфета в серебристой обёртке.
А на тумбочке, когда он вернулся с процедур, обнаружилась записка:
«Артёмыч, не хрусти костями!»
Под ней — нарисованный журавль...
Петербург встретил его осенним дождем. Артём, застегнув пальто на все пуговицы, шагал по Невскому, уворачиваясь от зонтиков прохожих. В руках — кейс с документами, в голове — скучные цифры предстоящих переговоров.
«Если бы не эта командировка, я бы сейчас сидел в тепле с чашкой кофе», — подумал он, перепрыгивая через лужу.
И в этот момент нога соскользнула с мокрого гранита поребрика.
Боль пронзила голеностоп, как ток. Артём схватился за фонарный столб, чтобы не упасть, но было поздно — нога уже подкосилась. Прохожие засуетились:
— Вам помочь?
— Вы ушиблись?
Он попытался встать, но стоило перенести вес на левую ногу, как боль ударила снова.
— Надо вызывать скорую, — сказала пожилая женщина в платке.
— Не надо скорую, — сквозь зубы процедил Артём. — Где тут ближайший травмпункт?
Такси довезло его до старого кирпичного здания с вывеской «Городская больница №1». Артём замер на ступеньках.
«Не может быть…»
Но цифры на фасаде не оставляли сомнений. Та самая больница. Та самая дверь.
Регистратура. Запах хлорки и лекарств. Та же очередь, те же усталые лица.
— Снимок сделаем, — сказала медсестра, протягивая ему направление. — Третий этаж, кабинет 312.
Лифт не работал — пришлось подниматься по лестнице, держась за перила. С каждой ступенькой боль в ноге нарастала, а в голове всплывали обрывки воспоминаний:
Зелёные стены. Скрип тележек. Две палаты — седьмая и восьмая.
Кабинет травматолога. Стук в дверь.
— Войдите.
Женский голос. Чёткий, холодноватый.
Артём переступил порог.
За столом сидела женщина в белом халате, не поднимая головы от бумаг. Темные волосы, собранные в тугой пучок, очки в тонкой оправе.
— Садитесь, — она наконец взглянула на него. — Что случилось?
И в этот момент он увидел.
Над левой бровью — маленькая, едва заметная родинка.
— Я… споткнулся, — Артём сглотнул.
— Дайте посмотреть.
Она встала, подошла ближе. Холодные пальцы коснулись его лодыжки, но он почувствовал, как по спине пробежали мурашки.
— Отек уже есть. Нужен рентген.
Она говорила ровно, профессионально, но когда подняла глаза, Артём поймал в них что-то… знакомое.
— Вам знакомо это место? — не выдержал он.
— Я здесь работаю, — сухо ответила она.
— Нет, я имею в виду…
— Личные беседы с пациентами не веду, — она резко отвернулась, доставая бланк.
Но он заметил, как дрогнули её пальцы.
Рентген подтвердил трещину. Когда она накладывала фиксатор, Артём не выдержал:
— Здесь, в 1996-м, я лежал в детском отделении. С переломом бедра.
Её руки замерли на секунду.
— В палате №7, — продолжал он. — А в восьмой была девочка. Кира.
Травматолог медленно подняла голову. Глаза за очками расширились.
— Артёмыч?..
Тишина.
Они смотрели друг на друга, и двадцать семь лет вдруг рухнули в эту щель между «было» и «стало».
— Ты… — он не знал, что сказать.
— Да, — она сняла очки, протерла их краем халата. — Это я.
За окном зашумел дождь. Где-то в коридоре зазвенел телефон.
— Конфеты «Барбарис» до сих пор не любишь? — вдруг спросила она.
Артём рассмеялся. Достал из кармана пиджака смятую бумажку — того самого журавлика с недописанным «Ты как…».
Кира взяла его, развернула. Пальцы дрожали.
— Я думала, ты его выбросил.
— Я думал, ты меня забыла.
Она посмотрела на него — уже не как врач на пациента, а как та девочка из прошлого.
— Дурак, — тихо сказала Кира. — Я ждала тебя весь ноябрь. Потом ещё год. Потом…
Она не договорила.
Но в кармане её халата, как он узнает позже, лежала та самая серебристая обёртка от 1996 года.
Дождь стучал по больничным подоконникам, когда Артём, опираясь на костыль, ждал у главного входа. Час назад Кира сказала: "Подожди меня здесь" — и исчезла в лабиринте коридоров. Он теребил в кармане новый "Барбарис", купленный в ларьке у метро.
Она вышла ровно в семь, уже без халата — в просторном бежевом пальто, с распущенными волосами. Теперь она совсем не походила на строгого врача.
Они шли по набережной, и дождь постепенно стихал. Артём рассказывал о Москве, о работе, о том, как после больницы собирал марки (искал на них питерские виды). Кира слушала, изредка задавая вопросы.
— А почему не искал меня? — вдруг спросила она.
Он остановился.
— Искал. Через год, когда бабушка привезла меня снова в Питер на обследование. Но тебя уже перевели в другую школу, а в больнице сказали, что семья Кирилловых куда-то уехала.
Она кивнула, смотря на воду.
— Папу перевели в Новосибирск. Мы вернулись только к моим шестнадцати.
В маленьком кафе с видом на канал они пили горячий шоколад. Артём достал из бумажника ещё одну вещь — потрёпанную фотографию.
— Узнаёшь?
На снимке — больничный сад. Двое детей на ржавой скамейке. Девочка в гипсе что-то оживлённо рассказывает, мальчик смотрит на неё, приоткрыв рот.
— Откуда?..
— Бабушка сфотографировала за день до твоей выписки. Я нашёл этот снимок в альбоме уже после её смерти.
Кира осторожно провела пальцем по изображению.
— Я думала, мы с тобой только в моей памяти существуем.
Они вышли затемно. Город зажёг огни, отражающиеся в мокром асфальте.
— Знаешь, что я хотела написать в том журавлике? — спросил Артём.
Она остановилась, глядя на него.
— "Ты как... первый человек, с которым мне не страшно".
Они стояли у того самого больничного сада. Скамейку давно заменили, но липа всё та же.
— Я могу... — Артём сделал шаг.
— Да, — ответила Кира, прежде чем он договорил.
И когда их губы соприкоснулись, где-то в кармане её пальто зашуршал серебристый фантик.