Павел был бледен. Яков присел рядом с ним.
— Прости, брат… Привёз на свидание, а тут такое…
— Чего вы медлите? — всхлипывала Глаша. — Везите его поскорее к врачу!
"Лютый февраль" 27 / 26 / 1
Яков осторожно поднял Павла на руки, понёс его к экипажу.
Глаша крестилась. Потом бросилась развязывать Федьку.
— Собирайся, — командовал он. — Собирайся, уезжаем.
— Никуда я не поеду, — спокойно произнесла Глаша, — останусь здесь.
— Дура, какая же ты дура! — возмущался Федька. — Сейчас подлечат Павла Андреича, и нас с тобой со свету сживут!
— Вот ты и беги…
***
Яков забрал Машу прямо из госпиталя, привёз её домой.
Рана оказалась неглубокой.
Маша, увидев бледного Павла, всплакнула.
Делала операцию и причитала:
— Совсем вы себя не бережёте, совсем не бережёте!
Павел держал в зубах тонкую перекладину от стула, которую отломил Яков по просьбе Маши.
Яков виновато смотрел на него и оправдывался.
— Ну ты же сам мне душу открыл! Сам же говорил, что Глафиру искал. А я только увидел в постановлении имя, так сразу к тебе. Уважить хотел! Кто ж знал, что этот лысый будет стрелять?
Вытащенную пулю Яков завернул в платочек и положил в карман.
Маша перевязала рану и поспешила на работу. Оля вот уже две недели была с детским садом в летнем лагере.
Когда Яков и Маша ушли, Павел остался один.
Внутри всё болело. Тело ослабло настолько, что шевелиться не получалось.
Павел даже не мог вытереть слёзы.
Было обидно и невыносимо стыдно перед Глашей за то, что она увидела его в таком состоянии.
Всё, что произошло в бывшем отцовском поместье было для Павла словно сном.
Он был так удивлён встрече с Федькой, но ещё больше его поразило, что Федька — муж Глаши.
«Как так вышло?» — думал Павел.
Но ответа не знал. Думы о Марии отошли на второй план. Теперь перед глазами был образ Глаши и той маленькой девочки, которая плясала рядом с матерью.
Павел стонал от боли. Когда боль утихала, он засыпал, когда усиливалась — просыпался и выл.
Казалось, что прошла уже целая вечность в одиночестве.
Яков пришёл с букетом цветов и консервами.
Павел попытался улыбнуться, но губы просто скривились, делая его лицо недовольным.
Яков тотчас запричитал:
— Прости, брат! Ну не хотел я так! Ну кто ж знал, что этот чёрт с оружием? Буду впредь обыскивать. Урок ты мне подал… На всю жизнь запомню.
Арестовали твоего Федьку. Он поначалу клялся, что Павла Андреевича знать не знает, что на него клевету кто-то решил повесить. А как меня увидел, так затрясся, руками лицо закрыл и признался во всём. Сказал, сучонок, что в меня целился. Мол, тебя не хотел трогать. В меня, понимаешь???
Пашка! Ещё никто не признавался, что хочет меня убить. Неожиданно… Любаня моя глаза мне чуть из-за тебя не выцарапала! Ишь какая! Защитница у тебя образовалась!
— Глаша где? — еле слышно промолвил Павел и тотчас его лоб покрылся испариной.
Яков подошёл ближе, вытер Павлу лоб.
— Там пока осталась… Выселят её на днях. Я уж позабочусь как смогу. До города сопровожу. Ну, может, накормлю перед дальней дорогой. Она ж брюхатая… Может кто и дальше пожалеет.
— Сюда её можешь привезти? — поинтересовался Павел.
— Ты что? Она ж вроде как подсудимая. Не положено. Да и кто ж мне её отдаст-то?
— Отвези меня к ней. Мы и не поговорили даже.
Яков помотал головой.
— Тебя только везти сейчас куда-то. По дороге сердце выскочит. Дырка ого-го какая в брюхе. Если хочешь, напиши ей письмо. Я передам. Авось, и она тебе ответит.
— Не могу я писать, — вздохнул Павел. — Сил нет.
Яков призадумался, а потом радостно произнёс:
— А давай ты мне будешь диктовать, а я запишу.
Павел диктовал еле слышно:
— Губы твои алые,
Руки твои нежные.
Щёки чуть-чуть впалые —
Мысли мои грешные.
Стала чужой, скурвилась,
Взгляд твой больней выстрела.
Глядя в глаза хмурилась.
Я же хотел выстоять.
Я же не смог. Бросилась
В ноги мои слабые.
Бог на руках носит нас.
Кем же с тобой стали мы?
Кто мы с тобой? Нелюди?
Ненависть в нас прячется.
Пуля летит лебедем,
Горче теперь плачется.
Стала чужой, скурвилась
И отдалась дьяволу.
Кто-то теперь судит нас.
Боли теперь мало нам.
Ты уходи, гордая,
Как и всегда делала.
Только сейчас понял я:
Пуля твоя — первая…
— Ну ты даёшь, брат! — воскликнул Яков, перестав записывать. — Ты у нас поэт что ли?
Павел опять скривил рот.
— Да это так… Баловство…
— Ты это, — перебил его Яков, — выздоравливай! Возьму тебя с собой. Будешь нам песни сочинять о новой стране, кричалки. А того гляди и наверху приглянешься кому, может и гимн напишешь. Береги себя, Пашка! Повезу я твоей Глаше послание. Только сначала себе перепишу. Любане почитаю… Вот так дела!
***
Через три дня у Павла поднялась температура. Маша испуганно осматривала рану, потом пригласила доктора.
Старый седовласый старик велел держать Павла, а сам ковырялся в ране.
Маша не смогла удержать Павла, он больно впивался в её руки своими пальцами, и тогда его связали. Когда доктор закончил процедуры, Павел лежал без сознания.
— Лев Иосифович! — плакала Маша. — Будет он жить?
Доктор пожал плечами и произнёс:
— Я не Бог…
В сознание Павел пришёл вскоре после ухода доктора.
Маша держала его за руку и причитала:
— Хороший мой, родной мой! Загубила я тебя. Может слеза моя в рану попала, может я неумелая такая. Ты не вини меня, мой родной. Клянусь, с тобой вместе уйду на тот свет. Одного тебя не отпущу.
Павел смотрел на Машу как будто впервые. Заметил, какие красивые у неё глаза, какие приятные черты лица, какая нежная кожа.
Ему вдруг захотелось, чтобы она не плакала, чтобы улыбалась и смотрела на него глазами не полными слёз.
Но он ничего не мог сделать. Тело не слушалось.
Только глаз с неё не сводил.
Она как будто поняла его. Быстро вытерла слёзы.
— Паш, — сказала она ласково, — хочешь, я Олю привезу?
Павел помотал головой.
— С тобой побыть хочу… — прошептал он.
Маша покраснела. Запылали её щёки, на лбу выступили толстые жгуты-вены, как будто она подняла что-то непосильно тяжёлое.
— Да куда тебе со мной? — ответила Маша, отводя глаза. — Набирайся сил.
Павел улыбнулся. А Маша от его улыбки засияла.
Прошёл месяц. Павел подолгу ходить не мог. Уставал быстро, да и внутри по-прежнему всё болело.
Теперь ухаживала за ним нанятая Яковом сиделка, перевязки делала Люба.
А Машу на следующий день после того откровенного разговора с Павлом отправили на экзамены в другой город.
Павел скучал. Невыносимо было одному. Корил себя за то, что не сразу понял Машину любовь, что отталкивал её. И всё просил Якова, чтобы тот вернул Машу поскорее.
Но Яков посмеивался и говорил, что это не в его силах.
Маша вернулась поздно вечером.
Бросилась в объятия Павла. Он целовал её солёные от слёз губы, её пылающие щёки, её грудь и шептал:
— Ты моя царица,
Ты моя богиня!
Я же твой рыцарь,
Я без тебя сгину…
Через три месяца Маша сказала Павлу, что беременна.
Павлу казалось, что он не заслужил столько счастья.
Оля, узнав, что Маша беременна, поначалу обрадовалась, а потом сказала, что не рада.
— Я у папи одна! — недовольно говорила Оля. — Нам больше никто не нужен.
Отношения Маши и Оли стали невыносимыми. Оля резала ножницами Машину одежду, переворачивала кастрюли с едой, стала так часто воровать у квартирантов, что однажды Павла вызвали на допрос.