/Последняя поездка в Харьков в 1992/
Посвящается всем моим друзьям и соратникам из инструментального цеха завода «Энергомаш».
Прослышало руководство инструментального производства о новых в Харькове разработках по покрытию металлических изделий для увеличения их стойкости в работе, к тому же снова поднялась очередная волна по внедрению в производство новых технологий, и решили направить туда для ознакомления троих человек - цехового технолога по термообработке Алю, меня за компанию от отдела металлурга, а старшим по командировке назначен был мастер цеха, опытный инженер, начинавший работу в этом цехе фрезеровщиком, потом он стал заместителем, начальником этого цеха – назову его, по свойски, ибо знал его давно и хорошо, - Толиком.
Скольких начальников в этом цехе работало, пока я с 1976 по 2022 год работал на заводе!.. Посчитал, и получилось шесть человек. Не буду их называть, все они были грамотными работниками. А в то время, начала девяностых, работал начальником цеха Пал Петрович (назову его так). Не могу не рассказать, как он посетил неожиданно, утром, бытовку термистов. Зашёл молча в будочку, в ту самую, которую мы вместе с работниками научно-исследовательского института построили вместе с термистами в субботник.
Так же молча подошёл к столу, за которым контролёр Никандровна сидела, и стал вынимать из тумбочки одну за одной «бомбы» зелёного стекла из-под бывшего там портвейна и пустые прозрачные бутылки из-под водки, оказавшиеся там после ночной попойки во вторую смену, и выставлять их на стол. Выставил пять бутылок под обречённые взгляды термистов. Корили они молча сменщиков за халатность в тот момент, что не озаботились спрятать понадёжнее.
- Это что? Спросит грозно Пал Петрович, мрачно глядя на смущённых термистов. Те сделают невинными глаза, даже слегка обижаются. – Не наши, Пал Петрович, сами на знаем, кто их туда поставил, наверное, кто-нибудь не из наших занёс спрятать во второй смене. Представления не имеем, кто бы это мог быть.
- Ну вот что, - сказал Пал Петрович, ещё раз увижу – пеняйте на себя. Посмотрел на дверь бытовки и увидел нарисованное там кем-то изображение.
– А это кто нарисовал? Пусть у того художника такой же на лбу вырастет. Это видимо гости, пришедшие на огонёк термистов второй смены, рисовали свои граффити на двери бытовки, для придания нужной атмосферы.
Однажды термист Лёша Филиппов залез с ревизией в металлический короб, в котором хранилась ветошь, стропы, карбюризатор в ячейках короба и под рогожей обнаружил огромную кучу пустых бутылок (научились куда прятать от Пал Петровича). Набрали бутылок целый мешок и послали рыжего и кудрявого стропальщика, сдать их в гастрономе «стекляшка». На сданные бутылки стропальщик купил портвейну и участок термический во вторую смену снова гудел. Как он тащил по заводу мешок со стеклянным звоном, я не знаю. А вот где он его выносил, это я как раз прекрасно знаю, но не скажу.
Оставим про бутылки, не к теме они, хоть и с улыбкой вспомнились.
Оформили мы, трое, маршрутные предписания и договорились встретиться следующим днём у автовокзала утром. И договорились, как всегда, кто первым придёт к вокзалу тот и покупает на всех билеты, а потом в деньгах расквитаемся.
Первым опять прибыл я, небо апрельское было ещё тёмным, утро прохладным, народу у касс не было, и я с лёгкостью приобрёл три билета на утренний автобус и стал ожидать попутчиков.
Вскоре пришёл Толик и спросил, а где Аля? Ответил, что ещё задерживается. Анатолий что-то пошутил по этому поводу, он вообще парень с юмором, иногда даже с едким. Дождались Алю, когда уже расцвело. Пошли на перрон к автобусу, сели в него на свои места и поехали.
Я с Алечкой сидел рядом, читал всю дорогу захваченный с собой роман Агаты Кристи. Благополучно добравшись до Харькова (сколько тут ехать-то?), немного постояли на пропускном пункте, где пограничники сначала наши, а потом украинские в новой уже форме, проверили у всех документы. Немного времени-то прошло, как два государства друг от друга отделились.
Харьковский автовокзал поразил обилием кооперативных ларьков (это лицо той эпохи), и я понял, что у них тоже перестройка в действии. В прошлом году, когда мы с моей коллегой Валечкой, из отдела, приезжали в Харьков по вопросам вакуумных печей, ларьков у вокзала ещё не было. Быстро они, кооператоры, подсуетились.
Толик сказал, что деньги на вокзале менять не будем, так как тут дороже, а поменяем в центре. Разменяли разве что на транспортные расходы. Едем трамваем, довольны, что в этот утренний час в трамвае почти никого нет. В Харькове ещё рано – семь часов, а на наших белгородских часах девять уже. В трамвае по-украински объявляли остановки, а мы веселились на то, как похож украинский на русский язык, но как необычно и весело звучит.
Проехали парк и свернули на улицу Веснина, потом на Пушкинскую. Стали появляться старинные и красивые дома. Вышли на остановке и прошлись немного пешком. Мимо нас прошёл украинский военный в серой смушковой шапке с новыми знаками в петличках и с кокардой в виде трезубца. Диковато было впервые увидеть в новой форме военного. Привыкли мы к нашим военным, а на Украине быстро свои появились.
Свернули на улицу Петровского. Появились старинные особняки, а вдали просвечивала идущая поперёк улицы Петровского главная улица Харькова - Сумская, которую столь оригинально прославил поэт Маяковский: - Один станок – это просто станок. Много станков – мастерская. Одна б…дь – это просто б…дь. Много б…ей – Сумская.
Мы до Сумской не дошли, а свернули налево и проследовали дальше, и чувствовалось, что идём по-настоящему, красивому старинному городу. А вот и высокое, красивое серое знание, конечная цель нашего следования, куда мы и вошли. В вестибюле было много народу, в основном студенты. Они сновали как пчёлы в улье и были в основной своей массе сильно озабочены. Некоторые были с рулонами чертежей. Чувствовалось во всём, что солидный институт. Мы прошли коридорчиком, пока не увидели вывеску на двери «Кафедра металловедения и термообработки» и постучались.
Мне было робко там, ибо привык всё больше по термическим участкам бывать, в простой и душевной обстановке, в отделе, где я работал тоже, было просто и без официоза. Здесь было всё строже и официальней, правда, нас радушно встретили три женщины, весёлые и добродушные. Одна была в возрасте, худенькая и две другие лет тридцати пяти. Мы рассказали им о цели нашего прибытия. Они удивились, что мы так рано приехали, что профессора ещё нет. Объяснили им о часовых поясах, возникших после разделения России и Украины, что Харьков отстаёт теперь от Белгорода по времени на два часа, хоть и находится на одном меридиане. Высокая политика и ничего больше.
Женщины оказались не кем-то там, а доцентами. Начали они нас рассаживать. Кабинет профессора оказался маловат. Я сдуру сел за один из пустующих столов и у молодых доцентов выкатились глаза из орбит от такого, моего кощунства. Они зашептали мне, что это стул самого профессора. Чего шептать-то, спросил я у самого себя, и найдя свободный стул, сел скромно на его уголок. Я понял, что молодые дамы просто боготворили своего профессора. Стали общаться по теме. У Али здесь нашлись старые знакомые по харьковскому политехническому институту. Пожилая женщина доцент, оказывается у них на кафедре работала. Начались воспоминания о прошлом, о людях…
Аля прихватила с собой кусочек металла из стали 5ХВ2С, из которого гильотинные ножи для рубки металла делали. Не выходила на этом металле у нас твёрдость, выше 52-х единиц. Сейчас я предполагаю, что дело было в остаточном аустените после закалки. Вот Аля и привезла его с собой, чтобы опытные металловеды на досуге изучали его и выявили причины его такой упёртости.
Доценты любезно приняли образец с обещанием им заняться. Не интересовался, получил ли цех от них позже какое-то решение или нет, не знаю, но твёрдости высокой на этой стали мы так и не добивались, может, нам надо было бы провести ножам высокий отпуск после закалки, а потом повторно закалить, тогда представляю, какими они были бы кривыми. Пусть лучше они будут на нижнем пределе твёрдости, чем браком.
Наконец, пришёл профессор. Им оказался пожилой мужчина, кругленький, в серой шляпе и очках. Ну, точь-в-точь такими профессоров изображают художники и играют артисты в фильмах. Он вальяжно с нами поздоровался, интеллигентно улыбнулся, снял плащ, повесил на крючок, царственно сел за своим столом, который я успел с утра оскоромить. Ознакомившись с нами, с целью нашего посещения, он рассказал об их разработках, попросил доцентов своих выдать каждому из нас по проспекту с описанием их разработок по покрытиям.
Доценты так и порхали вокруг своего профессора аки бабочки, так и щебетали, и сдували с него пылинки. Видно было, что любили и уважали они его.
Толик отдал профессору наши матрицу и пуансон для вырубки из стали Х12МФ, которые в связи со своей сложной конструкцией особо нестойкими были в работе. Попросили, ради эксперимента покрыть их вновь ими разработанным покрытием. Профессор любезно обещал всё исполнить, а Толик обещал заехать позже за ними, когда всё будет готово. На том мы попрощались, поблагодарили, и, раскланявшись, вышли.
Позже, Толик привёз покрытое изделие, но оно в работе выдающихся результатов не дало. Дело было и в конструкции пуансона, слишком тонкой была рабочая его часть, да и вырубные прессы должны были бы быть автоматами. Господи, как давно это было. Вот написал и всплыла в душе вся муть от этих пуансонов и цанг. Лучше бы не вспоминал, опять приснятся в производственном кошмаре.
Женщины на кафедре нам объяснили, где лучше поменять рубли, а мы с ними поделились о наших ощущениях о нынешнем Харькове, что поняли теперь, как чувствуют себя американцы в России, когда им на доллар выдают кучу рублей, так и мы почувствовали себя некими Крёзами венецианскими, когда нам на рубль выдали пригоршню купонов. Профессор и женщины только смеялись над нашими новыми харьковскими впечатлениями.
Выйдя из института прошли с полквартала, полюбовались на здание юридического института, который размещался в красивом трёхэтажном особняке в стиле барокко, выкрашенный в бирюзовый цвет с белой отделкой лепнины и колонн. Полюбовавшись архитектурой, пошли в пункт обмена валюты. Народу там, в полуподвальном просторном помещении, сновало всякого, в том числе с мордами явных прохвостов.
Особо чтили в обменных пунктах Харькова рубли крупными купюрами, а тысячи (нынешние десятки) не меняли вовсе. У нас с собой были крупные. Я тоже поменял немного, до сих пор они хранятся в моей коллекции бон. Купоны были такими мелкими, что харьковчане шутили, что ими даже задницу не подотрёшь. Поменяв деньги, пошли на остановку быстрым шагом.
В подземных переходах продавали книги. Аля хотела купить, но раздумала. Стояли киоски газетные с надписью УКРДРУК. Друк по-украински означает – печать, друкарня – типографию. Шли быстро. В одном из киосков я разглядел забавных пластиковых солдатиков, размером с в полтора спичечных коробка, а среди них гориллу в фуражке с высокой тульей латиноамериканской хунты. Хотел купить восьмилетнему племяннику в коллекцию солдатиков эту гориллу в качестве командира для его коммандосов, но мои спутники шли так быстро, что я не решился их останавливать и побоялся, что их потом не найду, если замешкаюсь с покупкой. Жалко, мальчишка был бы доволен. Харя у гориллы была та, что надо.
Дошли наконец до остановки и стали ожидать трамвай. На Алю от апрельского Харькова и от посещения института нахлынули студенческие воспоминания, она рассказывала нам с Толиком о своих студенческих подвигах и приключениях.
Наконец, подошёл трамвай, и мы поехали к центру, к Пивденному рынку. Толик там хотел что-то из запчастей купить. Погода была ясная, свежая, апрельская и оттого на душе было прекрасно.
Побродили втроём по торговым рядам, где продавалось всё, что душе угодно, даже замороженные тушки тунцов. Аля купила еды для семьи, а Толик ничего нужного из запчастей для автомобиля не нашёл, и я в тот раз ничего не купил, а помню, как в прошлый приезд мне заказала сотрудница привезти из Харькова розового варенья, которого на Пивденном рынке тогда не было, а удалось купить в гастрономе на улице Межлаука, в пору прекрасной, тёплой золотой осени, когда мы с начальником там просто бродили, после того как завершили все свои дела на заводе турбинных лопаток. Как было прекрасно под жёлто-оранжевыми кронами деревьев. Они как бы светились внутренним светом.
Потом мы бродили по этажам Будынка торговли и когда вышли на свежий воздух, то почувствовали, как и мультяшный Винни Пух, а не пора ли нам подкрепиться? Пошли на поиски кафешки или столовой и нашли – частную харчевню, где на заказ готовили только картофельное пюре и отваривали сардельки. Мы с Алей захватили с собой «тормозки» с едой, развернули на деревянном обструганном столе, и стали уплетать свои бутерброды с колбасой.
Толя, отправившийся налегке, заказал у девушки-хозяйки дежурный обед и пока она на кухне готовила, - смотрел как как мы «точим» бутерброды. Попросил у нас попробовать нашей колбаски, и мы поделились с ним. Понравилась ему моя «Московская» колбаса, а колбаса Алина показалась ему суховатой. На вкус и цвет товарищей нет. Потом Аля, увидев с каким аппетитом Толик кушает пюрешку и сардельки, со словами:
- Раз выдали нам командировочные, то их и надо тратить, - заказала и себе фирменное блюдо. Теперь нам пришлось подождать, пока Аля одолеет заказанное блюдо, сидели в тепле и уюте харчевни.
Потом вышли в город, в метро, доехали до площади Дзержинского. Харьковское метро мне всегда напоминала новые станции московского метро – один в один они были, как будто их один мастер делал по одному проекту (может быть, так и было). На площади Дзержинского пересели на троллейбус и докатили до автобусной станции. Запомнилась в троллейбусе симпатичная, добрая бабуся. Встречаются иногда ведь такие вот добрые люди, что только от их вида становится приятно на душе.
У автовокзала рассматривали витрины ларьков. Что там продают, и решили, что сгущёнка в Белгороде дешевле. Это Аля своим хозяйским взглядом отметила. Толик сигарет себе купил. Так как полдня дня на ногах, нам вдруг "приспичило". Стали искать туалет. Он оказался за зданием вокзала, за решетчатым высоким забором и к тому же платным. Налицо все «блага» демократии.
Это хорошо, что нашли, а то однажды мне в лютую зиму, в новом районе Харькова - Салтовка, куда меня отправили в командировку по делам – приспичило тогда неладному, а отлить в радиусе полкилометра негде, пришлось оглядываясь, расстёгивая всё своё зимнее хозяйство, вершить свои малые дела за заборчиком в лютый 20-ти градусный мороз. А тут… за три купона за вхiд, конечно, обругав кооператоров нехорошими словами, в довольно приличном туалете свершили свои дела.
Боже! В каких только туалетах за всю свою жизнь мне пришлось побывать. Это и ереванские и ленинаканские (сейчас гюмрийские) дзукараны пятидесятых годов с чугунными толчками, обсыпанными хлорной известью, и деревянные да каменные нужники, бывал в Москве в 1990 году на Курском вокзале в туалете с мрамором и никелем, а в 1962 году умудрился мальчишкой побывать в тбилисском женском туалете при автовокзале, куда меня тётя с собой отвела. Ну, да Бог с ними, с туалетами.
Возникли у нас тогда некие проблемы с билетами, не то нам не хватило их, не то автобус задерживался, не помню. Помню, что стояла большая толпа у касс и мы чего-то волновались. Наконец Толе удалось купить три билета и благополучно мы поехали домой из Харькова, правда, после того как проехали красивый и живописный парк, случилась на дороге какая-то заминка, пробка на трассе из-за чьей-то аварии. Водитель наш тогда разорялся вслух, что он из режима расписания снова, второй раз за день выходит.
Наконец, без проблем доехали до кинотеатра «Родина», мы с Алей, попрощавшись с Толиком, вышли и пошли на остановку троллейбусов, что напротив пивного завода (был ведь и такой в Белгороде и говорят хорошее пиво там было), а Толик поехал дальше, до стадиона. Добрались с Алей до остановки «Телевышка» на Тавровой/Харьковской горе, подарил ей книжку Агаты Кристи, которую читал в автобусе и, попрощавшись, в три часа дня был уже дома.
В ящике моего рабочего стола ещё долго лежали подаренные харьковским профессором проспекты.
Это была моя последняя поездка в Харьков и, наверное, больше я там никогда не буду. Раз восемь я бывал там, пару раз суровой снежной зимой с лютыми морозами, и в марте с термистом Борисенко, и в апреле, как в этот раз, втроём, и ласковым летом с Валечкой и один, в прекрасную золотую осень с начальником бюро, с группой ребят технологов на ХТЗ, в дождливый ноябрь, когда под ногами на мокром асфальте лежали желто-зелёные листья тополя.
Разным он мне запомнился – город Харьков. Вспоминаются и люди, с которыми там встречался на заводах в научно-исследовательских институтах, с рабочими, с инженерами и, как в этот апрельский день, с профессором и доцентами. Все они были добрыми, отзывчивыми людьми. Остаётся пожелать им всего доброго, здоровья и счастья в жизни.
Борис Евдокимов
04.1992 - 06.12.2021