«Выгонцами» или «выгнанцами» в Древней Руси называли тех, кто был «изгнан из своей страны

русских князей с татарами на реке Калке (1223 г.)[2125]среди главных участников значится и галицкий князь Мстислав. Но в отличие от остальных князей; шедших во главе своих полков — киевлян, черниговцев, смолян и «инех странъ», Мстислав вел за собой не галичан, а галицких «выгонцев». Об этой разнице летописец говорит достаточно выразительно: «А Куряне, и Трубчяне, и Путивлици, и киждо со своими князьми придоша коньми, а выгонци Галичькыя придоша по Днепроу»[2126].
Сообщение о «выгонцах», как полагают исследователи, вошло в состав летописной статьи о Калкском побоище из Галицкого или Волынского источника, составленного очевидцем событий по их горячим следам, и поэтому заслуживает доверия[2127].Правда, в предыдущем фрагменте той же статьи мы читаем о галичанах и волынцах, присоединившихся вместе со своими князьями к остальным русским полкам после переправы через Днепр[2128].Однако, как устанавливает в своем текстологическом анализе памятника В. К. Романов, сообщение о галичанах и волынцах является позднейшей вставкой, нарушающей первоначальный порядок изложения[2129].
«Выгонцами» или «выгнанцами» в Древней Руси называли тех, кто был «изгнан из своей страны»[2130],т. е. людей, отторгнутых своей общиной, не являвшихся более ее членами — галичанами в нашем случае. Практика «выгнания» в Галиче была распространена особенно широко. Из летописи известно, что «выгонцами» нередко становились видные галицкие бояре, — например, Кормильчичи или Домажиричи[2131].Такая же участь, очевидно, подстерегала и простых людей, провинившихся перед общиной или по каким-либо другим причинам порвавших с ней. Галицкие «выгнанцы» оседали в Понизье (нижнее течение Днестра), вели активную торговлю и, как полагает В. Т. Пашуто, даже поставили собственные города — Плав, Кучелмин и др.[2132]В первой половине XIII в. они составляли уже весьма значительную часть населения Понизья и под именем «русских беглецов» были известны в Болгарии и Византии[2133].
Показательно, что поход галицких «выгонцев» 1223 г. возглавляли не галицкий князь или воевода, а собственные предводители[2134].Летопись называет их имена — Юрий Домажирич и Держикрай Володиславич[2135],что дает основание видеть в них представителей тех самых опальных боярских фамилий, что бежали из Галича еще при Романе Мстиславиче[2136].Именно понизовские «выгонцы», прибывшие на «лодеи тысящя» к днепровским порогам, и составили полк галицкого князя Мстислава Удалого, далеко не лучшим образом проявившего себя в битве на Калке.Мстислав и галичане после битвы на Калке
В дальнейшем положение Мстислава на галицком столе становилось все более и более шатким. Провалом закончилась его попытка организовать поход на Волынь против Даниила Романовича (в 1224 г.). Поводом к этому стали сведения, полученные от белзского князя Александра Всеволодовича, предупредившего Мстислава; «Зять твои оубити тя хочетъ»[2137].Несмотря на столь веские основания, галичане, как можно заключить из летописи, не поддержали своего князя, не дав ему войска. Мстислав так и не смог вступить в пределы Волынской земли развернуть активные боевые действия. Он неподвижно стоял на занятых позициях, ожидая пока к нему подойдет подмога от Александра Всеволодовича. Романовичи же, получив помощь польского князя Лешка Белого, без труда разбили войска белзского князя и атаковали дружину его союзника. Когда произошло столкновение,«Мьстиславоу же не стерпевшю и возвратися в Галичь»[2138].
Для продолжения борьбы не нашедшему поддержки горожан галицкому князю пришлось прибегнуть к помощи союзников — половецкого хана Котяня Сутеевича и киевского князя Владимира Рюриковича. Но и это не помогло: вскоре Мстислав был вынужден пойти на примирение с Даниилом, возложив всю вину за случившееся на белзского князя Александра[2139].
Вслед за летописцем, всячески превозносящим и выгораживаюшим Романовичей, историки также обвиняют во всем Александра, якобы в угоду личным интересам спровоцировавшего конфликт между добрыми союзниками — галицким и владимирским князьями, действуя заодно с «неверными» галицкими боярами, ненавидевшими Даниила[2140].Однако ряд деталей летописного повествования, остающихся без должного внимания или истолкованных превратно, заставляют иначе оценивать происходящее, увидеть в его основе иные движущие силы.
Разлад между Мстиславом и Даниилом, как показывает летопись произошел еще до разоблачений, сделанных Александром: последний решился на такой поступок, «слышавъ, яко Мьстиславъ не имееть любви к зятю своемоу князю Данилови». Эти разоблачения нельзя так легко признать напрасной «клеветой», злобным «вымыслом» недружественного князя, поскольку тот представил со своей стороны свидетеля некоего Яна. Летописец громогласно заявляет, что Мстислав вместе с Романовичами и другими князьями безтруда изобличили лжесвидетеля, явившегося к ним на суд: «Познавшимъ же всемъ княземь Александровоу клеветоу а Яневоу лжю»[2141].Но так ли было на самом деле?
Историкам, принимающим на веру крайне тенденциозный и противоречивый рассказ летописца, приходится домысливать за него то, без чего никак не удается свести концы с концами: «белзский боярин» Ян на суде «очень неловко запутался в показаниях и тем изобличил своего князя», «не смог привести сколько-нибудь правдоподобные доказательства и запутался в своих показаниях»[2142].Но ведь в летописи нет ни слова ни о свидетельских показаниях Яна, ни тем более о путанице в них. Кроме того, вопрос, с которым обращается к свидетелю Мстислав, совершенно не соответствует сути дела — обвинениям в подготовке убийства Мстислава Даниилом Романовичем. К тому же сформулирован он предельно невразумительно: «Мъстиславоу бо рекшю: "Твоя бе речь, Яню, яко Данилъ второе всаживаеть Ляхы на мя?"»[2143].Неудивительно, что эту фразу не понимал даже древний переписчик, составитель Ипатьевского списка летописи, записавший ее с ошибкой, искажающей смысл сообщения до абсурда. В более исправных Хлебниковском и Погодинском списках читаем: «…яко Данилъ второе сваживает (т. е. подстрекает, подбивает. —А.М.)Ляхы на мя»[2144].
Вопрос о «втором сваживании ляхов» задается вне всякой связи с предыдущим изложением, так что читателю остается только догадываться, о чем именно идет здесь речь. Ясно, что в данном случае мы имеем дело с какой-то недосказанностью, умалчиванием, к которым в очередной раз прибегает придворный летописец с целью затушевать все, что не соответствует положительному образу его героя. Даниил в итоге добился своего — «суд» оправдал его, осудив Александра: «И рекшим же всимъ княземь: "Приими всю власть его за соромъ свои"»[2145].
Князья ведут речь, несомненно, о «власти» (волости) Александра Всеволодовича — Белзской земле, которой уже давно добивались Романовичи. Но кому предназначалось «принять» упомянутую волость? Историки толкуют это невнятное сообщение по-разному. Одни говорят, что возмещение «за соромъ свои» должен был получить Мстислав[2146],другие — Даниил[2147].Но ни тот, ни другой не отважились выполнить постановление «суда», и не по причине недостатка сил, а в виду каких-то иных обстоятельств, которые летопись камуфлирует под «братолюбие». Примечательно, что такой исход вызывает общее одобрение остальных князей: «…и вси похвалиша емоу». Отсюда можно заключить, что пресловутая «вина» белзского князя была отнюдь не столь очевидной, как то преподносит летопись. А значит, сделанные им разоблачения не являлись лишь клеветнической выдумкой, пустым наговором, за ними могли стоять реальные намерения владимирского князя, враждебные по отношению к Мстиславу.
Некоторым подтверждением этому является нападение и разорение Романовичами Галицкой земли: «Данилоу же князю воевавшю с Ляхы землю Галичькоую… Василкоу же князю многы плены приемшю, стада коньска и кобылья»[2148].Подобные действия не были впрямую спровоцированы Мстиславом, ведь он сам не преступал пределов Волынской земли. Прав А. В. Эммаусский, писавший: «Судя по всему, Мстислав не ожидал, что Даниил вторгнется в Галицкую землю, так как это подтверждало бы клевету на него в том, что он стремится отнять у Мстислава Галицию»[2149].Историк вслед за летописцем считает белзского князя клеветником, однако, «клевета», получающая подтверждена, не может уже считаться таковой.
Так или иначе, конфликт Мстислава и Даниила оставляет совершенно безучастными галичан: ни бояре, ни простые граждане никак не проявляют себя в происходящем. В трудную минуту они не оказали своему князю поддержки, и тот должен был сперва просить помощи извне, а затем и вовсе прекратить борьбу и искать примирения с противником: как ни в чем не бывало Мстислав «прия зятя своего любоью и почестивъ его великими дарми, и да ему конь свои борзый Актазъ, якого же в та лета на бысть»[2150].
Похоже, Мстислав не мог опереться на помощь галичан, и когда в Галицкую землю пришли венгры, чтобы вновь посадить на княжеском столе своего королевича. Зимой 1226/27 гг. войска короля Андрея II, к которым присоединился польский отряд воеводы Пакослава, практически без сопротивления взяли Перемышль, прогнав оттуда назначенного Мстиславом тысяцкого Юрия. Продолжая наступление, венгерский король занял Звенигород («ставшю во Звенигороде»), после чего «посла вой свои к Галичю»[2151].
Настала очередь Мстислава дать ответ своим врагам. Однако никаких ответных действий, пока венгры не подошли к столице, вообще не предпринималось. Когда же королевское войско отделяло от Галича только течение реки, галицкий князь, наконец, вышел навстречу, но опять-таки не для того, чтобы дать агрессору решительный бой, а преследуя какие-то иные цели. Летописец по своему обыкновению утаивает подлинный смысл происходящего, в результате описываемые им события предстают в несколько странном, усеченном виде: «Мьстиславъ же выеха противоу с полкы. Онем же позоровавшимъ нас (на ся,по Хлебн. и Погод. сп. —А.М.),и ехаша Оугры во станы своя»[2152].
Получается, что «удалой» князь вывел свои войска лишь для того, чтобы вместе с ними «позоровати» на венгров. С другой стороны, венгры, посмотрев на полки галицкого князя, «ехаша… во станы своя». Эти странные взаимные смотрины, скорее всего, прикрывают попытку Мстислава вести мирные переговоры с венграми, попытку договориться с ними ценой новых уступок, как это и вышло в конечном итоге. Действительно, в результате предполагаемых переговоров венгры отказались брать Галич и прекратили воевать с Мстиславом. Летописец объясняет такую перемену дурным пророчеством венгерских «волхвов», поведавших своему королю, «яко оузревшоу Галичь, не быти емоу живоу», а также начавшимся на Днестре весенним половодьем; «Днепроу же (днестроу ж,по Хлебн. и Погод. сп. —А.М.)наводнившюся, не могоша перейти»[2153].Однако весь дальнейший ход событий говорит о другом — галицкий князь Мстислав и венгерский король Андрей пришли к какому-то взаимному соглашению, которое полностью переменило планы венгров.
Только так мы сможем объяснить, почему король изменил направление своего дальнейшего наступления. Оставив в тылу нетронутый Галич, он двинулся на северо-восток, взял Теребовль, а затем вторгся на Волынь и начал воевать с Романовичами: «Оттоудоу же поиде король ко Теребовлю и взя Теребовль, и поиде к Тихомлю и взя Тихомль. Оттудоу же приде ко Кремянцю и бися подъ Кремянцем…»[2154].Ясно, что пойти на это венгерский король мог только надежно обезопасив собственный тыл, где оставался Мстислав Удалой, А это, в свою очередь, обеспечивалось либо