О Лидии Червинской известно совсем немного. Так, абзац, величиной с визитную карточку или крохотный листок бумаги. Из блокнота, в котором можно записывать стихи. Свободно. Она и записывала
Лидия Давыдовна Червинская родилась в 1907 году, в небогатой дворянской семье, но получила хорошее образование. В 1920 году эмигрировала с родителями в Константинополь, испытав в полной мере все лишения и невзгоды, которые выпали на долю русских беженцев первой волны.
В 1922 году ее семья перебралась в Париж. И постоянно печатаясь в изданиях от «Русской мысли» до «Граней», Лидия, «тихая и сосредоточенная на внутренних нотах души», постепенно входит в поэтический круг « парижской ноты», где среди блестящих имен Г. Адамовича, Б. Поплавского, Анатолия Штейнгера, ее имя становится популярным и узнаваемым, она на слуху у монпарнасской богемы.
Первый сборник стихов Л. Червинской «Приближения» (Париж, 1934), посвященный мужу, поэту Лазарю Кельберину (1907-1989), высоко оценивают такие непохожие друг на друга эмигрантские критики, как Г.Адамович, В. Ходасевич, М. Цетлин… Этой небольшой книге, как и последовавшим вслед за нею «Рассветам» (Париж, 1937), суждено было стать, наряду со сборниками Анатолия Штейгера, визитной карточкой «парижской ноты», обозначить тот путь, горький и одинокий, когда «стихи хотят быть не музыкой, а шепотом, вздохом, едва ли не молчанием».
После второй мировой войны поэтесса некоторое время живет в Германии, работает в Мюнхене на радиостанции «Свобода». Третий сборник стихов Червинской «Двенадцать месяцев» выходит только в 1956 году, да и то лишь благодаря содействию С. Маковского.
Последние годы жизни Лидия Давыдовна проводит в пансионе в Монморанси, близ Парижа. Здесь, 16 июля 1988 года, она и оканчивает свои дни, свой «одинокий подвиг созерцанья».
О ее стихах можно сказать словами из ее дневника, как то она описывала свое мироощущение, свой день и эта тетрадь уцелела.
Вот строфы, которые сначала трудно понять, но постепенно все яре и четче вырисовывается образ, тонкий и надломленный, но словно выписанный тонким грифелем на нотах сердца. Георгий Адамович очень проникновенно и точно писал о Червинской, ставя ее вровень с Анной Ахматовой: «из тех, которые знали исключительно горестно-любовные мотивы, она одна оказалась не подражательницей, а продолжательницей, как сама Ахматова продолжила, «допела» на ином языке Марселину Деборд-Вальмор. Лирический голос Ахматовой сильнее и как-то звонче голоса Червинской, и весь облик ее цельнее, трагичнее. Но зато и холоднее. «Противоречивость» поэзии Червинской в том, по существу, и состоит, что при обманчивой узости душевного кругозора стихи ее проникнуты редкостной душевной щедростью, и, если не бояться громких слов, — жертвенностью. Это — лучшая их черта. Сквозь показное скучанье, сквозь меланхолию, робкую мечтательность, полунамеки, полупризнания, прорывается в этих стихах лучистая энергия, обращенная, как свет и тепло, ко всему миру».
И трудно не согласиться с этими словами, перечитывая, раздумывая над строками Червинской, от которых словно бы веет горечью сирени или пряным томлением гиацинта, или гордым одиночеством нарцисса. В которых есть вечная горечь тоски по навсегда оставленной родине. Да и не только, а прежде всего «по оставленным самим себе», тем прежним, которых никогда не возвратить о себе сама поэтесса говорила: «. ✍🏻“Мое сознание — это ощущение низко-низко висящего над головой неба, сквозь которое нельзя прорваться... Красота для меня — повод к беспокойству, движению, даже разрушению. Люблю цветы отрезанные в вазе... Но не могу на них долго смотреть. Нестерпимо желание переставить вазу, повернуть головку на стебле. Потом — почти неудержимо — смять, сломать, разбить”.
Такой же – сломанной и разбитой об одиночество, неизвестной никому оказалась и ее жизнь.
Во время войны, по свидетельствам современников, была связана с французским Сопротивлением, но в 1945 попала в тюрьму по обвинению в предательстве и коллаборационизме После освобождения жила и работала в мюнхенском отделении радио «Свобода».
Архив Лидии Червинской после её смерти был вывезен в США американским литературоведом Джоном Мальмстедом.
В 2011 году в издательстве «Мнемозина» вышла книга «Невидимая птица: Стихотворения, проза, заметки».
По большому счету, для русской культуры, увы, она так и осталась неведомою птицей, редкостным цветком со сломанной головкой!
Стихи Л. Д. Червинской.
***
Радость проснулась – такой незначительной,
Осень вернулась – такой удивительной
В новой прозрачности дней...
Боль обернулась таким равнодушием,
Мы уж давно замолчали и слушаем,
Многое стало ясней.
Значит ли это, что мы постарели?
В тысячный раз раскачались качели,
В тысячный раз – недолёт...
В тысячный раз, безнадёжно-свободное
Сердце осеннее...
Солнце холодное
Снова над миром встаёт.
***
Не надо трогать слово: благодарность,
Ведь лучшего на свете не найти.
– В большом кафе, рассветном и угарном,
Остались те, кто позабыл уйти.
И оттого, что мне их жаль немного,
И оттого, что я не лучше их,
Такое слово стало стыдно трогать…
***
Я замечаю в первый раз:
Луна плывет над облаками,
Как тень медузы под волной,
Как взгляд опустошенных глаз,
Как слово, сказанное нами,
Потушенное тишиной…
Уже давно из-за угла
Нас сторожит рассвет осенний.
Тень горя – как другие тени –
Не есть, а будет и была.
Все возникает только в боли,
Все воплощается в тоске -
И тает от дождя опять…
Неуловимость нашей доли:
Как легкий холодок в руке,
Которой нечего поднять.
1939
Помню жестокие женские лица.
Жар иссушающий. Страх.
Как человек, поседела столица
в несколько дней, на глазах.
Долго над ней догорали закаты.
Долго несчастью не верил никто...
Шли по бульварам толпою солдаты —
в куртках, в шинелях, в пальто.
Не было в том сентябре возвращений
с моря и гор загорелых людей.
Сторож с медалью, в аллее осенней,
хмуро кормил голубей.
В каждом бистро, обнимая соседа,
кто-нибудь плакал и пел.
Не умолкала под песню беседа —
родина, слава, герои, победа...
Груды развалин и тел.
***
С непостижимой уму быстротой
в памяти стерлись война и победа.
Стихла тревога, заглохли восторги…
В Англии умер Георгий Шестой,
добрый Георгий.
Завтра хоронят монарха (и деда,
мужа и сына, брата, отца).
Завтра взойдет на престол королева
Елизавета…
Это история – нет в ней конца.
На фотографии, первая слева,
женщина в трауре. В скромной печали,
в будничной, вдовьей, покорной тоске.
Еле сквозит из-под черной вуали
профиль еще молодого лица…
А под перчаткой, на полной руке
два обручальных кольца.
***
Все не о том. Помолчи, подожди,
Месяцы. Память. Потери...
В городе нашем туманы, дожди,
В комнате узкие двери.
В городе... нет, это все не о том.
В комнате... нет, помолчим, подождем.
Что же случилось?
Стало совсем на мгновенье светло
— Мы не для счастья живем —
Сквозь занавеску чернеет стекло,
Вспомнилось снова такое тепло.
Вспомнилось... нет, помолчим, подождем.
***
Дружба – отраженье одиночества,
Выдумка, герой которой Вы,
Исполненье смутного пророчества,
Отблеск недоступной синевы.
А любовь – бесполая, безгласная –
Слабый след рассветного луча…
Что за этим? Неизбежно-ясная
Смерть Ивана Ильича.
Архив Лидии Червинской после её смерти был вывезен в США американским литературоведом Джоном Мальмстедом.
В 2011 году в издательстве «Мнемозина» вышла книга «Невидимая птица: Стихотворения, проза, заметки».