Они дерут шпаклевку со стен высоток недавно минувшей советской реальности. Но это не линька, не сброс покровов, не обновление. Когда-нибудь загребущие руки ветра развеют прах прошлого по улицам новых жилых комплексов. Пылинки, моменты прошедших лет будут забиваться между красными кирпичами новостроек. Такова судьба позднесоветских коробок. Так и с людьми, наверное, бывает.
Поворачиваю ключ, открываю дверь, делаю два шага вперед и вот оно — мое комфортное прошлое, наследие, доставшееся от сомнительно счастливых предков. У меня тоже есть дом. Пара тесных комнат, меблированных, неплохо обставленных, между прочим. Счастье заключается в крыше над головой, но было бы глупо, если бы это являлось только крышей на четырех подпорках.
Вышел на балкон. Вечереет. Аккуратный и отчетливо выраженный солнечный диск едва прильнул к горизонту, готовясь зайти за его границу. Палитра раннего заката — раскаленное железо. Как же радостно летом, когда город тонет в нежной зелени. В подобные моменты меня всегда что-то незримое зазывает отправиться в путь, просто так, бесцельно, куда глаза глядят. Собрать вещи, одеться по-походному и на прощание сказать: “Закрой за мной дверь, я ухожу”. Но никто этого не сделает, кроме меня. А может кто-то и захлопнет дверцу в мое комфортное прошлое, честный прохожий или сквозняк, гуляющий по лестничным клеткам. А на замок кто закроет?
Ванная комната. Водные процедуры после рабочего дня. Кухня. Сажусь за стол, достаю из рюкзака листы напечатанного художественного текста, местами немного измятые, местами исчерканные ремарками, вынесениями, характерными вопросиками, подчеркиваниями главных слов и прочим. Над текстом поработали легкая рука и пытливый ум опытного писателя. Так и есть, но с огромным и рвущим все шаблоны нюансом. Есть типаж людей, которые ведут лавочно-подъездный образ жизни. И такое ощущение, что они становятся интеллигентными. Или сегодняшняя встреча всего лишь частный случай, кто знает.
На торце угрюмой панельки, мимо которой прохожу несколько раз в сутки, располагается пивнушка. Понятное дело, ближе к вечеру и до раннего утра все близлежащие окрестности оккупированы отдыхающими молодыми людьми. Каждодневно все те же слегка опухшие лица, их пьяные возгласы, предварительные ласки с девушками на виду у прохожих граждан и никакого чувства интимного стыда, хотя этих гуляк иногда выпинывают с лавочек и подъездов за чрезмерную наглость. Свобода в границах одного двора с алкомаркетом.
У реки два берега, как и у дороги два тротуара. По ту сторону расположился садик. Дети, порой, отвлекаются от своего беззаботного времяпровождения и подходят к железной ограде чтобы с любопытством понаблюдать за тем, что происходит там, на “взрослой” стороне. Воспитательница отвлекает детей от этого, а кого-то из малышей приходится силой отгонять от забора.
Маршрутка. Остановка. Район. Вечер.
***
— Как по жизни двигаешься?
Вот это я попал. Перцовку за пазуху и телефон на экстренный вызов, а сам ускоряю шаг.
— Э, стоямба!
Просто не надо обращать внимания. В состоянии тревоги ушел во дворы и не сбавлял быстрого шага до тех пор, пока от меня не отвязались. Я не знаю, кто это и сколько их было. Может, не надо было так беспокоиться и стоило поговорить? Нет, мне моё здоровье дороже. В такое позднее время вряд-ли бы кто-то помог.
“Г”-образная многоэтажка, три панельки в девять этажей. Дворы, которыми обросли дома — совесть жителей. Свежевыкрашенные желтые качели, вымощенная булыжниками развилка на площадке, перекладины и зеленая скамейка под березой. От нее веяло какой-то невинностью, детской радостью. Я сяду, пожалуй.
— Ты как по жизни двигаешься? — прозвучал вопрос. Интонация голоса была такая же, как и минут десять назад, когда встревожился.
— Ну, пешком или на маршрутке, — очевидно ответил я.
— Нет, ты как живешь? По справедливости двигаешься или как? — сдержав смех, сменил вопрос незнакомец.
— Журналистом работаю, внештатным сотрудником. Подрабатываю в издательстве. Сегодня вот сдавал очередной свой материал.
— Смотри тогда. Ты пишешь как есть, по правде, или же как в офисе скажут?
— А мне врать незачем. Я писатель, сочиняю беллетристику. Ты знаешь, что это?
— Да. Это то, что легко читается. Ну-ка покажи. Ща проверим, насколько легко читается твоя писанина.
С настороженностью отстегнул заклепку дипломата (а то мало ли, еще вздумается ему что-то учинить) и достал худенькую папку со скоросшивателем, протянул ее странному собеседнику. Это был самый натуральный гопник. Одет он по-карикатурному: в спортивной олимпийке “Сеул” с бирюзовыми вставками на плечах и белыми полосами по швам, в черных трико, обуви впотьмах было не разобрать. Об этом кстати и не подумал. Как он собирается читать кирпич текста крайне тусклым шрифтом Arial?
Волшебным образом именно в этот момент над лавочкой вспыхнул фонарь. Лампа нагрелась и холодное белое свечение преобразилось в теплый янтарный свет искусственного солнца. Козырек “адидасовской” кепки отбрасывал тень на бумагу, поэтому незнакомцу пришлось снять ее и повесить на турник. Бритый наголо по-армейски, с затейливыми, но меланхоличными глазами и носом с едва заметной горбинкой.
— Эт чё? — грубо рубанул своим вопросом немое пространство. Похоже, читатель он претенциозный.
Он указывал на слово “подобострастие”.
— Ты в данном контексте можешь обосновать это слово? Почему ты выбрал именно его? — посыпался град вопросов.
— Ну… Это слово достаточно выразительно и мне казалось…
— Знаешь как Лев Николаевич говорил? “Если бы я был царь, я бы издал закон, что писатель, который употребит слово, значение которого он не может объяснить, лишается права писать и получает сто ударов розгами!” Ну это он в шутку, ёпты. Однако старичок высказывался ого-го как здраво. Да, кажется, тут без беленькой не обойтись. До ларька сгоняем?
Это будет интересно.
***
Тесная кухня. Старая фурнитура. Чайник на газовой плите. Пространство, освещаемое голой лампочкой ильича. За столом два человека.
— Вот тут было бы уместнее “отозвалось”. Да, да! Во, теперь даже читается по-другому.
— Вот, вот! Братан, не стесняйся чиркать, вымарывать бумагу в чернилах. Вон, в курсах же, как у Чехова было? Тоже все черновики исчерканные. Лист должен быть испытательным полигоном, где ищутся нужные слова, синонимы. Семантика!
Два пьяных разума организовали самую настоящую творческую лабораторию. Они обменивались мыслями о том, как сделать текст более складным. Осенения за осенениями до алкогольной синевы лица. Гость за такой бесценный опыт не был скупым — три бутылки 0,7 “Абсолюта” и три по 0,5 “Талки”, в качестве закуски — палка сервелата “Венский”, буханка белого хлеба, кабачковая икра. Водка лилась по граненым стаканам, они одномоментно опустошались и творческий процесс на водочном подогреве продолжался.
— Убирай это нахрен. Тут важно не описание героев, а сам случай, вот это вот событие, ага. Вообще абзац ни к месту. Не нужен акцент на персонаже. Оставь поверхностное описание, а это убери.
— Да, затянул я тут. Непорядок.
— ...позднесоветских коробок. Красиво написал, это можно оставить. Слыш, мы уже это, вразноброс перечитываем. То тут, то там. А и хрен с ним…
— Это норма, дружище. От последнего абзаца к первой строке первого абзаца. Так и надо. Образное безобразие!
Глубокая ночь. Остекленевшие глаза не видят вокруг ничего, кроме хаотично разбросанных по столу измятых, исписанных листов разнообразных произведений из дипломата — черновики, те, что были написаны “в стол”, и те, что готовились к публикации. Бумажная мешанина и словесный суп с графоманским бульоном.
— Бр-ратан, я уже того… Не могу больше… П-пойду пр-рогуляюсь… Ты это, продолжай работать… Еще пахать и пахать...
— Давай, я посижу еще. Сп-п-а-а-асибуо тебе, дружищ-ще…
Едва держась на ногах, гоповатый незнакомец с расплывшимся в алкогольном беспамятстве лицом встал из стола и потащился в коридор, где пропал из виду. Писатель остался за столом, продолжая без какого-либо понимания бессмысленно перебирать бумагу в попытках что-то разобрать.
Через некоторое время пришло осознание, что собеседник еще не вернулся с прогулки, да и горячительное закончилось.
— Э-э-эй! Возвращ-щ-щайся, братан! У нас кончилось всё! Э-э-эй!, — распахнув окно, пытался докричаться до ушедшего из квартиры. В ответ только отозвалось эхо спящего города.
— Ла-а-а-дно. Нагуляется и вернётся. На боковую пора.
Ранее утро. Звуки нового дня.
***
Мы, похоже, настолько хорошо провели время, что в итоге я очнулся в ванной. Не в своей, а в ванной незнакомой мне квартиры, и, судя по всему, крайне безответственных и безалаберных хозяев. Видно было, что кап. ремонт тут никогда не проводился: облезлые стены, заплесневелые углы потолка, ободранные плинтусы. Еле поднявшись с бодуна из ванной, прошел на кухню и ужаснулся от увиденного: на полу, на столе было раскидано содержимое моей сумки. Все то, чем я зарабатываю себе на жизнь, валялось так, будто бы это макулатура, годная только на переработку. Начал собирать. Процесс занял у меня около получаса. Когда убедился, что все было собрано и сгруппировано так, как оно было, вышел в коридор. Дверь слегка приоткрытая. Мой собутыльник так и не вернулся. А я ведь даже его имени не знаю. Ну, полагаю, забрали его в вытрезвитель. Надо бы убраться немного, только потом пойду домой. Бутылок немеренно. Не верится, что я это все выхлебал на пару с незнакомым мне человеком.
***
Спустя неделю решил проведать незнакомца. Думал, напомню о себе, расскажу ему все о произошедшем, покажу эту кипу бумаг измазанную в чернилах, посмеёмся вместе. Пешком дошел до дома, где он проживает, поднялся на этаж и увидел, что квартира опечатана.
— Да это, скорая приезжала. Увезли его. Коней двинул, наверное. Понятное дело, там такая пьянка была у него. Посреди ночи кто-то орал из окна его квартиры. Мы знали, что забулдыгу этого только могила исправит. Поделом этому уголовнику. А ты зачем интересуешься?
— Неважно. До свидания.
